Владимир Саморядов  
Сон о крысином городе. 
Сборник рассказов.

Черный кварц
   (фентези)

Замок одиноко возвышался над городом на островерхой, неприступной скале. В свете предзакатного солнца он казался друзой черного мориона – такой же холодный и непроницаемый. Это внизу, в пестром и веселом городе кипела пьяная суета, круглосуточный карнавал с его конфетти и яркими масками, музыкой и смехом. Черный замок на высоте, казалось, презирал подобное легковесное отношение к жизни, храня в своих башнях саму вечность.
Множество легенде ходило о замке и его обитателях, одна неправдоподобнее другой. Говорили, что живет в нем прекрасная принцесса со своими верными слугами, что по воле волшебного заклятия не ведают они смерти и старости, и что принцесса дивная красавица, покорявшая в прошлом сердца многих отважных рыцарей.
Руфус верил и не верил в эти сказания. «Конечно, – размышлял он,	 –какая–то толика правды в этих легендах есть. Вот он замок, стоит черный и мрачный, окруженный рядами колючей проволоки и злыми автоматчиками с перекошенными рожами. И дернул меня черт затеять это глупое пари»...
Руфус был второй после Замка достопримечательностью в этом маленьком городишке: жиголо, мачо, высокий красавец с медно-расной шевелюрой и легкой небритостью на лице, одетый с подчеркнутой небрежностью, порядочный прохиндей, вечный должник и посредственный бизнесмен, постоянно прогорающий на своих авантюрах. Половина женщина города млела, едва завидев его в каком-нибудь баре, но вторая половина, уже знакомая с его неверностью и хамством, тихо ненавидела. 
 	Еще больше врагов было у Руфуса среди мужчин: кому-то деньги не вернет, кому-то рога наставит, а кому-то в рожу даст в пьяной драке. Но все это прощалось, стоило ему взять в руки гитару. «Эх, такому в средние века жить и услаждать слух феодалов изысканными балладами»,– говорили люди, украдкой вытирая слезу.
Мимо Руфуса чередой проносились машины, дорогие и не очень, набитые пассажирами автобусы. Туристы с детьми и домашними собачками ехали со всех сторон к подножию скалы, на которой возвышался замок, чтобы, раззявив рот, взглянуть на эти черные башни, а потом, вернувшись домой, поведать близким о своих впечатлениях. Но и эти впечатления в основном сформировались в многочисленных барах и казино, прилепившихся к скале. В замок еще ни кому попасть не удалось, и туристам только и оставалось, как слушать сказки местных «знатоков» и предавать из, как сплетни, своим родственникам.
Ни один таксист, не смотря на отчаянную жестикуляцию, не соизволил остановиться, и Руфус долго посылал им проклятия и ругательства. Таксисты хорошо знали Руфуса, а многие уже не один год требовали вернуть долги. Наконец, с пронзительным скрежетом перед Руфусом затормозил старый «Опель» с зеленым, ободранным кузовом и эмблемой «Мерседеса» на капоте. Лысый, розовощекий коротышка высунулся в открытое окно и пропищал тонко:
– Куда едем, Рыжий?
– К Замку, Зайчик. Все едут к Замку. Чем я хуже других?
– Садись. Подвезу по старой памяти, как бывшего мужа своей сестры.
       Руфус обошел вокруг машины, забрался внутрь и удобно расположился рядом с водителем. Зайчик резко надавил на педаль акселератора, автомобиль судорожно взревел, но тронулся не сразу, да и то, с большим трудом и напряжением.
– Когда себе новую машину купишь?– Полюбопытствовал Руфус.
– Когда ты мне мои дивиденды выплатишь. По акциям твоей несуществующей фирмы.
– Выплачу, обязательно выплачу,– угрюмо пообещал Руфус.
– Я-то что,– беспечно заявил Зайчик, – я подождать могу. Но другие ждать не любят. А что за история у тебя с Крамером вышла? Я мимолетом слышал.
– Да так,– безрадостно промямлил Руфус.– Спор у нас вышел, пари.
– Ты не тяни, выкладывай.
– Ну, чего выкладывать. Наехали на меня. Как и ты, дивиденды требовали....
– А я тебя предупреждал,– вставил Зайчик.
–  Сказали: или плати или лезь на Скалу, в Замок. Выбирать не приходится. Да я и сам готов  к черту в задницу забраться. Надоело все! Может, принцессу увижу и влюблю в себя – я обаятельный. Женюсь и буду вместе с нею в замке жить. 
– Да она же вампир!– Воскликнул Зайчик и резко ударил по тормозам. Руфус, подавшись вперед, больно ударился головой о лобовое стекло. Ремнями безопасности  он никогда не пользовался.
– Поосторожней, дурак!– Взвыл Руфус.
– Это я-то дурак?!– Верещал Зайчик. – Это ты дурак, кретин, идиот и олигофрен… Кто ты там еще есть? Чего, думаешь, вокруг скалы охранников понаставили? Оборотни там живут и вампиры! Надо же чего выдумал, в Замок лезть! Если тебя патруль не подстрелит, в Замке пропадешь. Бежать тебе отсюда нужно, а не альпинизмом заниматься. Не повезу я тебя. Чтобы потом говорили, что Зайчик тебя  на верную смерть повез.
– Вези, дурак!– Рявкнул Руфус и схватил коротышку за шиворот.– Не повезешь, я другую машину найду.
Коротышка горестно вздохнул и нажал на газ. Всю дорогу он пытался отговорить Руфуса, но безрезультатно. Руфус на все его уговоры только угрюмо молчал.
«Бежать мне некуда,– думал Руфус,– да и можно ли сбежать от самого себя и от тех глупостей, которые совершаешь в жизни, и которые висят на тебе тяжелым грузом? Что случится, то и случится. Будем считать это очередным любовным приключением»...
На автостоянке перед Скалой было привычно многолюдно. Любопытные туристы, почему-то все толстые и суетливые, сновали по сувенирным лавкам или, распахнув рты, бегали за самозваными экскурсоводами, несущими откровенную бредятину. Руфус быстро выскочил из машины и, не оглядываясь, пошел прочь, слыша за своей спиной истеричные увещевания Зайчика.
       Потом он прошелся вдоль торговых рядов, протолкался сквозь толпу зевак, окружившую заезжего проповедника, и под конец пристроился к группе туристов, как цыплята за квочкой, бегающих за экскурсоводом, вертлявой, крашеной девицей.
–...История Замка скрыта от нас в глубине веков,– говорила она прокуренным голосом,– Но всегда здесь были смерть и кровь. Говорят, будто Замок принадлежал одному очень богатому и влиятельному принцу, который на свою беду связался с сатанистами. Он приобрел огромную магическую власть, но вскоре сгинул, оставив после себя красавицу дочь, которая благодаря его стараниям, стала вечно молодой и бессмертной. Многие пытались добиться ее любви, но эта любовь несла им только смерть. Конечно, это только легенда, а научное объяснение состоит в следующем. В силу непонятных причин в Замке произошло замедление времени. Видимо, сильные гравитационные поля исказили пространственно-временной континуум, что привело к появлению нового, отстоящего на несколько веков от нашего мира. Этот мир чрезвычайно опасен для нас, поэтому его охраняет батальон солдат....
– Красиво говоришь, красавица,– Руфус подошел вплотную к экскурсоводу и шепнул ей на ухо.
– Пошел к черту, Рыжий! – Тихо огрызнулась она.
– Чего ты ерепенишься?
– Отвянь, Руфус! Твой одеколон просто невыносим.
– Раньше он тебе нравился. 
– То было раньше.
И, оставив Руфуса, девушка повела своих подопечных дальше. Руфус проводил ее долгим взглядом, и непонятная улыбка играла на его губах. Потом он достал из кармана пачку сигарет, закурил, выпуская изящные кольца дыма, и отправился в ближайший кабак.
В трактире было шумно и душно. Густой табачный дым затмевал свет настенных   плафонов. Туристы запивали впечатления о Замке горячительными напитками, и от этого их лица делались красными и глупыми.
– Да что вы понимаете! – Хрипло вопил на весь зал некий подвыпивший господин в дорогом костюме, доказывая что-то своим товарищам.– Какая к черту романтика! Дикий век, дикие нравы! Полное бескультурье! Какие-то рыцарские турниры, законы ордена... Тьфу, гадость! Разве были у них наши достижения: телевидение, радио, компьютеры, мобильные телефоны, унитазы, наконец? Вот это – культура! А вот: «Позвольте поцеловать вашу ручку, вы – дама моего сердца» – полное дерьмо!
Разгоряченный господин схватил Руфуса за руку, дыша в лицо запахом перегара.
– Ведь я правильно говорю?– Спросил он почти умоляюще.
– Отвали,– оттолкнул его Руфус и отправился к стойке бара.
– Что пить будешь, Рыжий?– Спросил бармен.
– Что и всегда.
       Бармен налил Руфусу стаканчик рому и пристроился рядом, подперев кулаком щеку.
– Чего ты так на меня смотришь?– Угрюмо осведомился Руфус.
– Да так, хочу взглянуть напоследок. Больше, надеюсь, я тебя не увижу.
– Уже слыхал?
– Новости у нас быстро расходятся. Это должно было рано или поздно случиться. Радуйся, что не сразу в бетон закатают.
– Аж пою от радости.
– Отпел ты уже свое. Еще будешь? – Спросил бармен, видя, что Руфус уже опустошил  свой стакан.
– Нет, спасибо. Надеюсь, будешь меня вспоминать.– Руфус швырнул на стойку монету.
– Обязательно буду,– пообещал бармен.– Тебя уже ждут.
Возле двери маячили два угрюмых головореза, выжидательно посматривая на Руфуса.
Руфус беспечно помахал им рукой.
– Ну, я пошел,– сказал Руфус и отошел от стойки.
Он пересек зал, вышел за дверь. Головорезы молча двинулись следом. На улице уже стояли сумерки. Из-за черной громады скалы выглядывала луна, но ее желтый блеск забивали пульсирующие огни световой рекламы. Играла музыка, раздавались смех и веселый женский визг. Под скалой кипел вечный карнавал, как насмешка над угрюмостью утеса и черного замка на его вершине.
       Петляя между домами, Руфус подбирался к заграждению из колючей проволоки и вышкам с прожекторами, опоясывающими подножие скалы. Сопровождавшие Руфуса бандиты серыми тенями шли следом, не говоря ни слова. Помогать ему они тоже не стали, когда Руфус при помощи заранее приготовленных ножниц принялся резать        проволоку, и просто стояли в сторонке.
Часовые на вышках, конечно же, спали. Черная скала не была важным военным объектом, требующим постоянной бдительности – можно и прикорнуть, положив под голову автомат, и не слушать подозрительного клацанья ножниц. Руфус без труда преодолел заграждение, пересек освещенное прожекторами пространство. Но дальше дорога стала намного труднее. На вершину вела всего одна узенькая тропинка, обвивающая отвесный утес, кое-где перерезанная обвалами. Двигаться по ней        решился бы безумец, мечтающий расстаться с опротивевшей жизнью, или неудачник, загнанный на скалу стечением обстоятельств. Таким неудачником был Руфус.
Отыскав начало тропы, он осторожно пошел вверх, часто поскальзываясь на каменной крошке. Падение вниз не сулило ничего хорошего. И если в начале пути мог отделаться ссадинами и ушибами, в дальнейшем он бы просто разбился, соскользни с крутой, козлиной тропы.
Камни срывались из-под ног восходителя и катились вниз грохочущими обвалами. Но даже этот грохот не тревожил беспечных часовых у подножия. Зато у Руфуса душа несколько раз уходила в пятки, когда, казалось бы, надежная тропа вдруг обрывалась в бездну гремящим камнепадом.
Спустя час трудного подъема Руфус решился бросить вниз свой затравленный взгляд.  На черном бархате летней ночи дорогим ожерельем цветных огней лежал город, такой  уютный, родной, но теперь страшно далекий. В этом городе Руфус провел свое детство, встретил юность и молодость с  массой увлекательных любовных приключений очень надеялся встретить старость. Теперь же он мечтал только об одном – не сорваться вниз, в зияющую под ногами бездну и сохранить остаток сил  для дальнейшего восхождения.
В трещинах камней гнездились птицы. Вспугнутые Руфусом, эти крылатые создания  срывались со своих гнезд и, тревожно крича, улетали в темноту. А еще над головой  вились летучие мыши, похожие на призраков или на кровопийцев-вампиров, жаждущих крови.
Резвился бойкий ветер, свистел в камнях, трепал волосы, охлаждая вспотевший лоб, дергал за одежду. Именно ветер был на этой высоте полновластным правителем, не терпящим случайных проходимцев. Пару раз Руфусу пришлось цепляться разодранными пальцами в острый камень, когда сильный порыв пытался оторвать его от скалы.
Уже к утру Руфус добрался до стен замка. Сил не было никаких. Несколько раз  ударив кулаком в запертые ворота, он повалился на камни и потерял сознание....
Очнулся Руфус от яркого света, бьющего прямо в лицо. Он открыл глаза и долго  щурился, пытаясь разглядеть пространство перед собой, Вскоре он обнаружил, что лежит на большой, просто огромной кровати, застланной потертой звериной шкурой, с меховыми валиками вместо подушек. Над головой нависал высокий потолок:  шершавые каменные плиты и черные дубовые балки, вырубленные, казалось, из многовековых дубов, покрытые саваном пыльной паутины.
 Стены комнаты тоже не были оштукатурены и представляли собой грубую каменную кладку, покрытую густыми разводами грязи и копоти, и только над изголовьем висела еще одна побитая молью шкура какого-то неопределяемого животного и простенькое деревянное распятие. Еще в правом углу имелся огромный камин с      большой кучей неубранной золы в глубине. Слева находилось окно, узкая, глубокая  бойница, в которую врывались свет и свежий ветер. Подле кровати стоял маленький       столик, тяжелый и скособоченный. Вот и все нехитрое убранство.
Сонный и усталый после восхождения Руфус не успел прийти к какому-нибудь выводу:  к добру эта спартанская обстановка или к худу, когда в дверь постучали.
– Войдите,– хрипло каркнул Руфус, и с трудом вырвавшееся слово царапнуло горло  как наждаком.
Обиженной кошкой взвыли несмазанные петли, дверь отворилась, и в комнату вошли  два человека, по всей видимости, слуги: мужчина и женщина. Одетые в грубые, суконные, выцветшие одежды – мужчина в длинную куртку и штаны, женщина в мешковатое, не менее длинное платье – с трудноразличимыми гербами, вышитыми на  левом плече, они несли на своих лицах печати какой–то неземной усталости и  тупого смирения. Мужчина держал в руках поднос с медным графином, кубком и  блюдом с какой-то едой. «Как он тащит такую тяжесть»,– сочувственно подумал Руфус. Женщина несла кувшин, полотенце и таз. «Умываться»,– догадался Руфус. Женщина поставила таз на пол подле кровати и с готовностью подняла кувшин, Руфус проворно вскочил с постели и подставил руки под струю ледяной воды. Мужчина тем временем установил на столик поднос и наполнил оловянный кубок вином из кувшина.
Руфус умылся, вытер лицо и руки не совсем свежим полотенцем  и вопросительно  посмотрел на мужчину.
– Принцесса примет вас, как только вы будете готовы, коротко бросил тот и удалился, забрав таз с грязной водой. Женщина взяла кувшин и полотенце и вышла следом.
Руфус проводил их взглядом и принялся за еду. Пища показалась ему странной. Непонятный вкус был вроде бы и приятен, но в то же время слишком резок, наверное, от большого количества пряностей. Поверх больших кусков плохо прожаренного мяса лежали кольца лука и ломти вареной моркови, и все это покрывал слой густой подливы. Есть пришлось руками, украдкой вытирая пальцы об край шкуры на постели. Еще большие неудобства доставило отсутствие привычного хлеба. Зато вино оказалось недурным на вкус, терпким, сухим, ароматным, приятно согревающим душу.
Покончив с поздним завтраком, Руфус подошел к окну и взглянул на простирающийся внизу город. Цветные домишки с этой высоты походили на россыпи детских кубиков, и Руфус ужаснулся своему сумасбродству – забраться на такую кручу по практически отвесной скале. Но Руфус не относился я к породе людей, сильно переживающих о совершенных необдуманных поступках, поэтому вскоре отошел от окна и вышел за дверь.
Длинный, узкий и темный коридор тянулся в обе стороны, теряясь во мраке. Кое-где на стенах горели факелы, и гулявший по коридору сквозняк трепал красные языки огня. В этом мерцающем свете трудно было что-то разглядеть. Иногда казалось, будто по коридору перемещаются какие-то зыбкие фигуры, но все это было лишь игрой теней.
Выбрав направление наугад, Руфус осторожно двинулся по коридору. Горящие на стенах факелы отвратительно чадили прогорклым маслом. Слева и справа попадались  тяжелые дубовые двери, но все они оказались запертыми, и Руфус напрасно стучал в них.
Потом он попал в огромный зал. Окон здесь не было, и дремучий мрак нарушали все те же редкие факелы. Под потолком болтались какие–то тряпки, возможно военные знамена, свидетели былых битв и подвигов, превратившиеся теперь в изодранные бесцветные лоскутки. По сторонам от входа стояли пустые и основательно проржавевшие доспехи. Некогда пышные плюмажи были испорчены молью, а краска на гербах покоробилась и отпадала при первом прикосновении. Шаги Руфуса громким и гулким эхом разносились по всем закоулкам  мрачного помещения, бились об стены и потолок, словно печальный набат. Сквозняк с шипением гнал по каменному полу пыль, и она скапливалась у стен неровными холмиками.
Пусто. Пусто и тоскливо. В этих унылых коридорах и темных залах поселилась холодная и вековечная тоска, такая же безрадостная, как шершавый камень стен. И ветер пел печальную песнь забвения, скорбя по свету и былому величию.
Руфус почувствовал холод. Не только внешний холод ветра и сырых каменных стен, но и внутренний, душевный холод. Холод минувшего. В этом мире не было настоящего и будущего – только прошлое. Пусть и великое, красочное, героическое, наполненное битвами, турнирами и веселыми пирушками, но прошлое, которое уже невозможно реанимировать никакими магическими приемами.
Руфус потерянно стоял посреди зала, смотрел на колышущие знамена и медленно замерзал. Блуждать по замку ему вдруг расхотелось.
Сзади раздались шаги. Какой-то человек шел по коридору. Он подошел вплотную к Руфусу, но во мраке темного зала тому не удалось разглядеть его лица.
– Принцесса ждет вас,– коротко сказал человек. – Идите за мной.
Резко повернувшись на каблуках, посланник вернулся обратно в коридор, и Руфус пошел следом за ним, мысленно готовясь к встрече с прекрасной леди и сильно волнуясь.
Заскрипела дверь, и в глаза ударил яркий, слепящий  после темени коридора свет. Провожатый привел Руфуса в большую комнату, где в три открытых окна струились свежесть и солнечные лучи, а каменные стены были задрапированы медового цвета тканью. Вдоль стен стояли расписные сундуки, резные деревянные шкафы. Под ногами мягко пружинил толстый ковер.
Увидев это великолепие, разительно отличающееся от холодной и пустынной мрачности остального замка, Руфус на мгновение растерялся и не сразу разглядел трех женщин, сидевших возле окна.
– Здравствуй, чужеземец,– раздался глубокий и мелодичный голос, полный властности и уверенности в собственной правоте.
«Принцесса»,– догадался Руфус.
Она вполоборота сидела перед окном в высоком, обитом красным бархатом кресле, настоящем троне. Синее шелковое платье, красная мантия, отороченная мехом горностая. Витой золотой обруч, усыпанный яркими самоцветами, охватывал голову, а собранные в толстую косу золотистые волосы падали на плечо. Глаза.... Ух, какие глаза! Большие, темно-карие, почти черные, бездонные наполненные неземной тоской и пониманием сути мира. Тонкие, властные губы тронуты легкой улыбкой.
 Напротив принцессы на низенькой софе сидели две другие дамы: одна постарше, другая совсем молоденькая – фаворитки или служанки. Они тоже с интересом     разглядывали Руфуса. «Тоже  ничего,– со знанием дела отметил про себя Руфус,– но рядом со своей госпожой превращаются в серых мышек».
Настоящим рыцарям подобало опускаться на одно колено – так, во всяком случае, показывают в фильмах, поэтому Руфус, подойдя к принцессе, преклонил колено, а для больше убедительности прикоснулся губами к протянутой руке. Пальцы у принцессы оказались страшно холодными, прямо таки ледяными, словно это была рука каменной статуи.
– Кто вы, чужеземец? Как проникли сюда из вашего безумного мира?– Проговорила принцесса. Остальные дамы подобострастно молчали.
– Госпожа,– высокопарно начал Руфус,– даже в нашем, как вы выразились, безумном мире до меня дошла весть о вашей удивительной красоте. Преодолев огромные       трудности, мне удалось проникнуть в ваш неприступный замок. И теперь я убедился, что это – совершенная правда. На всех бескрайних просторах нашей земли не найдется женщины прекрасней, чем вы, госпожа.
Говорить Руфус умел, не одна городская красотка стала пленницей его елейных речей. Но здесь он не кривил душой, хозяйка Черного замка была подлинным совершенством. Его слова понравились принцессе. Видимо, ей очень давно не говорили комплименты, так как она застенчиво улыбнулась, а на бледных щеках вспыхнул неожиданный румянец.
– Спасибо, чужеземец.
– Меня зовут Руфус, – представился Руфус.
– Просто Руфус? Ни лорд, ни герцог? – В голосе принцессы проступили нотки  заметного разочарования. Руфус догадался, что титул для этой особы имеет решающее значение, и тут же состряпал для себя длинное звание и фамилию: 
– Руфус я для друзей, а враги зовут меня: Редженальд Рыжий герцог Сейшельский.
– Если для друзей вы Руфус, то я буду называть вас так. Меня можете называть 
просто Женевьевой. Расскажите о себе, герцог. Сколько вы победили врагов? Как сражались на турнирах? Расскажите о вашем сумасшедшем мире. У нас редко бывают гости, и я почти ничего не знаю, что творится за стенами. Говорят, что ваш мир очень глупо устроен, что у вас не почитают господ и сюзеренов. Что вами правят холопы. Что у вас не ценят титулы и не воспевают подвиги странствующих рыцарей.
Руфус успел заметить в другом углу комнаты тяжелый стул с высокой, прямой        спинкой и придвинул его поближе к принцессе и ее фавориткам, уселся на него и на мгновение замолчал, собираясь с мыслями.
– А правда, что у вас в ходу черная магия? – Продолжала допрос принцесса. – Что у вас летают на железных драконах или ездят в бронированных жуках? Из окон замка я иногда вижу этих чудовищ.
– Не совсем так, но примерно,– робко согласился Руфус.
– Странный мир, и глупый. У нас пусть кто-нибудь только попробовал бы колдовать, его бы сразу сожгли на очистительном костре. А у вас не жгут. У вас, наверное, полно оборотней и вурдалаков, если вы с ними не боретесь.
Руфус не  знал, что сказать. Женевьева имела о современном мире самое смутное представление, и чтобы разрушить эти иллюзии, нужно было потратить изрядное количество сил, а то и жизнь.
«Решит, чего доброго, что я колдун или вампир, и спалит на костре, да еще хороводы будет водить со своими служанками и песенки распевать».
Чтобы не рисковать, он стал потчевать принцессу разными небылицами, вставляя в свой рассказ крупицы истины. «Хочет дракона? Пожалуйста! Чем бульдозер, в котором сидел обдолбанный наркоман, не похож на дракона? Тоже половину квартала разнес, пока я в кабину на ходу не запрыгнул и горе водилу пинком не выкинул. Вурдалаки?.. Муж бывшей любовницы сойдет за вампира. Он своим ножиком чуть всю кровь не выпустил, а его супруга в итоге суккубом оказалась – стерва! Турниры? Да у меня почти каждый день поединок, особенно в последнее время, когда мафия начала долги требовать. А ежели баллад захочет на куртуазный манер, так это запросто. Я в ее время точно бы трубадуром или миннезингером был»....
Особенно Женевьеву впечатлили истории о любовных похождениях герцога Сейшельского. А здесь и придумывать ничего не надо – что ни вечер, так любовное приключение одно другого интереснее, порой с бегством чрез окно. Наконец, заметив, что его рассказы утомили принцессу, Руфус испросил разрешения осмотреть замок и удалился.
...Лестницы, коридоры, темные переходы – все это было пустынным и мрачным. В холодных комнатах скопились кучи мусора, который не убирался веками и успел слежаться в тяжелые пласты. Узкие бойницы давали слишком мало света, но       сквозняки, струящиеся сквозь них, выдували последние крохи тепла. Покои замка        слишком напоминали штольни заброшенной шахты, без всякого намека на уют человеческого жилья.
За время своего бесцельного блуждания Руфус практически не встретил ни одной живой души. Только бесцеремонные крысы с мерзким писком сновали под ногами, да летучие мыши шуршали крыльями под высоким потолком.
Обойдя нижние ярусы, Руфус захотел подняться на вершину донжона, но вместо этого попал в какой-то каменный лабиринт, некоторое время проплутал там, потом выбрался  на лестницу, ведущую вниз, в подземелье замка. 
С давних времен именно подземелье считалось в замках самым замечательным местом: здесь и узников содержали, и сокровища хранили, причем большие, поэтому Руфус, не раздумывая, направился туда. 
Сверху на голову капала вода, холодная, мерзкая, горькая на вкус. Каплями и струями вода сочилась с известковых наростов на низком потолке, стекала по стенам, хлюпала под ногами. Было темно, но Руфус заранее снял один факел со стены коридора, чтобы освещать себе дорогу. Пользы от такого освещения была  немного, но кое-что удавалось разглядеть. Подземелье представляло собой узкий туннель со многими ответвлениями по сторонам. Чтобы не заблудиться, Руфус не  решился соваться в эти ответвления и просто  шел  прямо.
Странные, тревожащие звуки нарушали тишину катакомб: негромкие, звучащие на пороге слышимости шорохи, удары водяных капель об каменный пол, плеск воды, неясное бормотание, металлическое позвякивание. Казалось, сами каменные стены вели между собой неторопливую беседу, вспоминая былое.
Что-то захрустело под ногами и, опустив факел пониже, Руфус увидел сгнившие человеческие кости, закованные в цепи. Но железо кандалов уже давно превратилось в ржавчину, а кости рассыпались при прикосновении в бурую пыль.
 Руфус не испугался. Он был готов к чему-то подобному, ведь всем известно, что в подобных подземельях влиятельные средневековые господа расправлялись со своими недоброжелателями: заковывали в цепи и морили до смерти голодом, а то и за ребра на крюки вешали, чтобы неповадно было на чужую власть покушаться.
Второй скелет Руфус нашел в нескольких метрах от первого. Каким-то образом он не распался, когда истлела плоть, и сидел, прислонившись спиной к шершавой стене, пялясь в темноту пустыми глазницами. Подобных находок встретилось Руфусу еще не меньше десяти – видимо, прежний хозяин замка был решительным и кровожадным человеком, не слишком церемонящимся со своими оппонентами. Потом в голову закралась тревожная мысль: «Вдруг это нынешняя владелица так решает свои проблемы» Но, поразмыслив немного, Руфус отринул это предположение. Женевьева нисколько не напоминала изощренную садистку, получающую удовольствие от мучений своих жертв.
Чуть позже Руфуса озадачил непонятный звук, доносящийся откуда-то сбоку – странное электрическое потрескивание и гудение, словно где-то в боковом штреке работала дуговая сварка. Этот звук  крайне озадачил Руфуса. В подземелье средневекового замка можно встретить что угодно, даже вампира или ожившего скелета, призрака, на худой конец, но электричество в подобных местах было  чем-то противоестественным.
Озадаченный Руфус решил узнать, в чем тут дело. Отыскав вход в боковой коридор, он повернул туда и чуть не упал – мокрый пол круто уходил вниз, под самое      основание скалы. А там, в глубине коридора заметно мерцал красноватый свет, не       похожий, однако, на огонь факелов или свечей. Какой-то странный, завораживающий ритм прослеживался в этих вспышках. Звук стал громче. От этого гудения и потрескивания непонятная судорога свела челюсть, а рот наполнился горькой  слюной.
 Но Руфус шел вперед и вскоре оказался перед входом в огромную, освещенную       разноцветными всполохами пещеру. Источник света лежал на невысоком постаменте посередине зала. Это был розовый кристалл-октаэдр, в недрах которого пылал непонятный огонь, а издаваемое им гудение больно резало слух. Не очень большой, размером с крупный грейпфрут этот   кристалл, тем не менее, наполнял ярким светом мрачный зал, заставляя трепетать тени на стенах и потолке. Цветные искры срывались с гладких граней и разлетались в стороны разноцветной метелью. Но этот свет был холодный, и в зале стояла затхлая сырость глубокого подземелья.
Завороженный Руфус осторожно направился к кристаллу, чтобы разглядеть это чудо поближе, и уже пройдя половину пути, услышал позади себя крайне подозрительный шорох. Руфус резко обернулся, подняв повыше тлеющий факел. «Ну вот,– пронеслось в голове,– демоны здесь все-таки водятся. Каюк!» Страшное существо стояло справа от входа и пялилось на визитера светящимися глазами. Огромный, черный, шестиногий, паукообразный кентавр; богомол-переросток; упырь, покрытый скользкой слизистой кожей, с вполне человеческими руками и головой, тоже похожей на человеческую. До таких чудес не смог бы додуматься даже мастер кошмаров Иероним Босх.
«Мутант, – обреченно подумал Руфус, – теперь жрать будет!»
– Кто ты? – Неожиданно пророкотала тварь человеческим голосом. – Как ты посмел нарушить покой Хранителя времени? Как посмел ты войти сюда?
Руфус громко кашлянул, намереваясь ответить на поставленные вопросы, но тварь, не дожидаясь объяснений, скакнула вперед. Однако на мокром и скользком  полу ее занесло далеко в сторону, и Руфус, воспользовавшись заминкой, рванул обратно в коридор.
Разбивая в пыль кости, спотыкаясь  и поскальзываясь, он быстро пересек подземелье и поднялся в замок. Чудовище некоторое время гналось по пятам,  но возле лестницы отстало и вернулось обратно. Однако Руфус бежал до своей комнаты, не останавливаясь, и только  за прочной дубовой дверью, закрывшись на тяжелый засов, он смог перевести дыхание и привести в порядок мысли. На столике он обнаружил  кувшин с вином и кубок, принесенные заботливым слугой. Этот допинг оказался как нельзя кстати. Чтобы успокоить потревоженные нервы и отделаться от навязчивых воспоминаний. Руфус выхлестал вино, после чего завалился спать и проспал до вечера.
Его разбудил навязчивый стук в дверь. Решив спросонья, что он находится в постели любовницы, а в двери ломится некстати вернувшийся муж, Руфус вскочил с кровати и заметался по комнате, в надежде спрятаться, и только подбежав к окну, он вспомнил, где находится.
– Кто там? – Спросил Руфус сиплым голосом.
– Господин герцог, – раздался за дверью мужской голос,– госпожа принцесса приглашает вас на ужин.
– Сейчас открою.
       За дверью стоял уже знакомый Руфусу слуга и держал в руках потрескивающий факел.
– Господин герцог, вас ждут, – повторил он.
– Веди, – бросил Руфус и двинулся следом за слугой.
Спустившись на этаж ниже, и пройдя по темному коридору, они вошли в трапезный зал. Ярко пылал огонь в огромном камине, трепетали на стенах многочисленные факелы, ряд золотых канделябров с множеством свечей стойл на столе, но их свет не мог разогнать сырой и холодный мрак древнего каменного зала.
За длинным пиршественным столом, способном принять около сотни гостей, сидели только четверо и тихо переговаривались друг с другом. Пятеро слуг выстроились в сторонке, ожидая приказаний.
– Сэр Руфус Редженальд Рыжий герцог Сейшельский! – Провозгласил дворецкий и ударил об каменный пол церемониальным посохом.
Услышав свой титул, Руфус внутренне содрогнулся: Хорошо, что обитатели Сейшельских островов не знают о самозваном герцоге, иначе придут бить большим скопом.
– Садитесь, герцог, – принцесса властным жестом указала Руфусу его место.–  Разрешите представить вам наших сотрапезников. Мой брат, герцог  Мансский,–  представила она большеглазого мальчика лет десяти.– Баронесса Шолтис…,–        баронессой оказалась уже знакомая Руфусу молоденькая девушка. Кавалер Морсби…,– указала Женевьева на представительного мужчину средних лет с аккуратно подстриженной бородой и длинными, пышными усами, не смотря на ужин, одетого в кольчужную рубашку. Названый кавалер встал и церемонно поклонился.
Ужин не походил на привычные  Руфусу вечерники в дружной компании, шумные, суетливые, веселые. Здесь все сидели далеко друг от друга, потребляли нехитрую пищу: вареные овощи и жареное мясо, пили легкое пиво и тихо переговаривались. Слова беседы с трудом долетали до собеседников.
– Скажите, герцог, – спросила Женевьева, – как вам понравился мой замок?
– Он красив и надежен, – солгал Руфус.
– Надежен… Он похож на тюрьму. Мы все захвачены в плен чудовищем и не можем вырваться отсюда, как бы нам этого не хотелось.
Женевьева говорила неопределенно, но Руфус догадался, о каком чудовище идет речь.
После разговор уже не касался этой темы. Говорили о турнирах, войнах, ратных подвигах. О доблестных кавалерах и прекрасных леди. Руфус больше слушал, а остальные ворошили тени минувшего и тихо тосковали о том, что уже никогда не повторится, Там, внизу, у подножия скалы давно кипела другая жизнь, измененная, ускоренная прогрессом, но и здесь, в этом заповеднике средневековья от прошлого остались только тревожащие воображение воспоминания, память – и больше ничего….
Ужин подошел к концу. Баронесса и кавалер Морсби удалились в свои покои, а  Руфус, принцесса и ее маленький брат сели поближе к теплому камину.
Огонь весело пылал и стрелял искрами. Ветер протяжно гудел в дымоходе, как герольд, вызывающий на турнир храбрых рыцарей, пролить кровь во имя королев своих сердец. Слуги убрали со стола посуду и свечи, затухли факелы на стенах зала. Единственным островком тепла и света осталось пространство перед камином. И холодная, колыхающаяся тьма окружила хозяйку Черного замка, ее брата и гостя, тьма живая, грозная, хищная тьма.
– Скажите, Руфус, у вас тоже бывает так темно и тоскливо? – Спросила Женевьева.
– В нашем мире темноту съел яркий свет. Мы научились справляться с холодом и ночным мраком. Вечерами под стенами Замка играет музыка, и кипит веселье. Но победить тоску.… Таких волшебных средств еще не придумали. Остались пустота, страх, одиночество, остались глупость и предательство. Да и суетливый и пьяный балаган там внизу – это для того, чтобы забыться. Но после наступает похмелье, и тогда еще тяжелее.
– Значит, ваш мир тоже немного похож на наш. В нем тоже бывает одиноко. У нас не всегда было так, как сейчас. Было время, когда замок наполнялся светом. К нам съезжалось множество гостей с большими свитами – на охоту или пир. Как прекрасны были осенние дни, когда кавалеры и прекрасные дамы, сев на коней, скакали по следу оленя в сопровождении веселой собачьей своры. Потом были пир и танцы, и веселье не утихало до самого утра.
– Как получилось, что вы лишились всего этого?– Осторожно поинтересовался Руфус.
– Это все мой отец. Он был алчным человеком. Он любил золото и власть. Ради этого он не раз ходил в крестовые походы. Разбогател, что случалось не со всеми. Но богатства ему показалось мало. Он посчитал, что имеет больше прав на трон, чем король. Начал плести интриги. Заговор раскрыли, и отца вместе со всей семьей отправили в изгнание в этот замок…. Урок не пошел впрок. Отец не успокоился. Он задумал большее – он решил покорить время….
Женевьева прервала повествование и задумалась.
       Плясали языки горячего огня в камине, а осторожные сквозняки крылатыми змеями  сновали по темному залу, о чем-то злобно шипя. Тюрьмой времени, а значит, тюрьмой всех человеческих желаний был этот холодный замок, защищенный от смерти, но изгнавший из себя жизнь.
Женевьева неподвижно сидела в кресле, устремив взгляд на пляшущий огонь. Ее 
маленький брат, как тихий мышонок, притаился в углу, и только блеск глаз выдавал его присутствие.
– И твоему отцу удалось покорить время? – Руфус решился нарушить затянувшееся 
молчание.
– Удалось. Однажды, будучи на охоте, он встретил демона. Демон был похож на  человека, только очень высокого, одетого в серебристые одежды. Он явился отцу в      большом, сияющем шаре. Его можно было принять за ангела….  Может, это и был ангел, и он нес весть от Бога. Так или иначе, отцу удалось обманом или силою – он об этом не распространялся – получить власть над временем. Демон или ангел дал ему сияющий камень. Этот камень останавливает время, делая человека бессмертным. Демон сказал, что с помощью этого камня мой отец проживет миллион лет. Отец надеялся, что, дождавшись смерти короля, он возьмет трон и будет царствовать миллион лет. Но одно дело – победить время, а другое – смерть. Слуги короля смогли выманить отца из замка и убить. Он умер, а мы остались жить. С каждым годом все меньше становилось людей, желавших посетить наш замок. Наши друзья состарились и умерли, а соседи, зная о нашем проклятии, обходили замок стороной. Да к тому же, с каждым годом замок делался все неприступнее. Скала, на которой он стоял, становилась все выше, или это опускалась окружающая земля. И вот, даже при желании, никто не мог проникнуть к нам, а мы уйти отсюда.
– И вы ничего не могли сделать с камнем отца?
– Нет. Кроме Талисмана времени демон подарил отцу Хранителя. Это чудовище        сторожит камень и никого не подпускает к нему. Видимо, оно подчинялось отцу, но отца нет, и никто не в силах разрушить заклятие.
– Я видел вашего Хранителя и Талисман, – сознался Руфус. – Случайно забрел в подземелье, и эта тварь бросилась на меня. Еле убежал.
– Никогда не ходите в подземелье! – Умоляюще воскликнула Женевьева. – Всякого постороннего Хранитель убивает. Уже много людей исчезло в подземельях. А раз в  десять лет Хранитель сам выходит из  подвалов, блуждает по замку и убивает всякого, кто оскорбил его словом или неосторожно помянул. Только меня и брата он не может тронуть. Берегитесь, Руфус, и не выходите ночью из своей комнаты!
– Мне страшно, – сказал из своего уголка маленький герцог. – Очень скоро Хранитель выйдет из своего логова, и никто не может ему помешать. Я пойду спать, сестра.
И он ушел. Его тоненькая фигурка растаяла в темноте, но частые шаги еще некоторое время приносило гулкое эхо. Руфус и Женевьева остались вдвоем. Он  подложил в камин новые дрова, и огонь запылал жарче. Огненные блики выхватывали из темноты предметы прошлого: стоящие недалеко от камина рыцарские доспехи, щит с красной головой кабана на зеленом поле – фамильный герб Женевьевы, полустертый девиз, слова которого невозможно было разобрать… Законсервированное время, жизнь, превращенная в вечность, мумифицированное бытие….
– Когда я увидела вас, Руфус, – проговорила Женевьева после продолжительного  молчания. – Я почувствовала огонь, горящий в вашем сердце, бушующее пламя страстей. А наши сердца уже давно остыли, смирившись с происходящим.
Руфус взял руками ее ледяную ладонь, стараясь отогреть. Женевьева не отстранилась, наоборот придвинулась ближе. Ее неровное дыхание выдавало волнение и еще неоформившееся желание молодой женщины, истосковавшейся по теплу.
– Согрей меня, Руфус, ты сможешь сделать это, ты в силах разрушить заклятие и освободить нас. Только… С веками я стала мудрее и кое-что поняла. Видишь этот камень? – Она показала абсолютно черный, продолговатый камень, ограненный кабошоном, оправленный в тяжелый серебряный перстень, на безымянном пальце ее правой руки.– Если этот камень согреть: закатать в тесто и испечь в хлебе, то  его мрачная чернота исчезнет, камень станет зеленовато-желтым, золотистым, прозрачным и теплым. Но если поторопиться, достать его из хлеба горячим, камень помутнеет, растрескается и рассыплется на  невзрачные осколки. Запомни это, Руфус.
– Как называется этот камень?
– Морион, черный кварц….
…Руфус долго не мог уснуть – в теле усталость, в голове полный сумбур. Один день пребывания в Черном замке был наполнен таким количеством событий, что и вся его предыдущая жизнь: бессмертная принцесса, Талисман временим, чудовищный Хранитель – расскажи кому, за психа посчитает. В мистику Руфус не верил, поэтому рассказ о демоне-ангеле показался ему чрезмерно сказочным, лишенным рациональности.
«Скорее всего,– думал он, старый принц вступил в контакт с инопланетянином, представителем высокоразвитой цивилизации. И этот инопланетянин по каким-то соображениям подарил ему устройство, замедляющее ход времени, и робота-охранника, чтобы посторонний не завладел этим устройством».
Потом его мысли плавно перешли на обитателей Черного замка. Бедные они, несчастные, отягощенные временем и бессмертием. Что за награда такая – отсутствие старости и смерти при отсутствии жизни. И как им помочь? Даже если вывести Женевьеву из замка, она, насквозь пропитанная духом своей эпохи, не выживет в новом мире и просто падет или погибнет. Есть ли выход?
«Есть!» – Вдруг решил Руфус. Он останется здесь и постарается изменить замок. Пусть сюда придут тепло и электрический свет, пусть внешний мир ворвется сюда толпами туристов, шумной музыкой и большими деньгами. Руфус неожиданно осознал, какое богатство лежит в подземельях замка. Овладев временем, он сможет претендовать на власть и мировое господство. Тысячи толстосумов, пожелавших расстаться с опекой времени, не смирившихся  со скоротечностью их сытой и удобной жизни, повалят сюда, расстегнут свои кошельки и бумажники:  «Облагодетельствуй нас, Руфус!». А рядом жена, красивая, умная, не знакомая с реалиями жизни и потому зависимая.  «Нужно только победить Хранителя, нужно победить Хранителя, победить Хранителя»…. С этими мыслями Руфус заснул.
Ночь скреблась в окна холодным ветром, билась об плохо запертые ставни дождем, завывала злобной бэнши, предвестницей смерти. Шипели змеями сквозняки, добравшиеся до самых глубоких казематов замка: «С-с-смерть, с-с-смерть, ус-с-спокойся, с-с-пи»…
Трепетали висящие под потолком тронного зала забытые всеми боевые знамена и стряхивали с себя пыль ушедших веков. Гасли задуваемые  ветром редкие факелы. И без того темный замок окончательно погрузился в темноту. Только вспышки яростных молний на короткое время выхватывали из мрака аркады залов, анфилады пустующих комнат, лестницы, коридоры, и тогда испуганные привидения, обязательные обитатели всех замков, быстро прятались в темные углы.
Руфус был разбужен чудовищным громовым раскатом. Наверное, молния попала в шпиль на вершине башни. В комнате было сыро и очень холодно. Сквозь плохо закрытые ставни окна врывался ветер, неся дождевые брызги, падающие прямо на постель. В свете молний на каменном полу поблескивала большая лужа.
Руфус сел, опустил ноги, угодил в лужу на полу, недовольно зашипел. Хотелось курить. В кармане брюк он нащупал мятую пачку сигарет и зажигалку. Ветер задувал огонек, и зажигалку пришлось прикрывать ладонью.
– Паскудная погода, – сказал он вслух. – И замок этот,… склеп для мертвецов. То-то они здесь такие неживые. Не люди, а холодные мумии. Сырость кругом, плесень бурая по стенам. Эти каменные стены просто выпивают из тебя жизнь. Свет сюда нужен, электрический свет и тепло, чтобы цветная иллюминация круглые сутки, громкая музыка и толпы веселых людей. Эх, надо здесь все перекроить.
В дверь раздался робкий стук, едва слышный в грозовой какофонии. Руфус вначале  принял этот звук за стук дождя, но удары повторились.
– Кто? – Крикнул Руфус.
– Герцог, я почему-то так и подумала, что вы не спите. Впустите, пожалуйста.
«Ну и дела, – удивленно подумал Руфус, – сама пришла».
Он отпер дверь. Женевьева, одетая в длинную до пят, белую рубашку, босая и простоволосая, больше всего походила на привидение. Ветер трепал ее  распущенные волосы и одежду, Казалось, одно неверное движение, и этот призрак канет в темноту, растворится в холодных каменных стенах.
– Прости меня, Руфус, – прошептала она. – Хранитель вышел их подземелья и бродит по замку.
– Не бойся его.
– Мне он не страшен, но тебя он знает. Ты новичок в замке, а таких он не любит.
       Из-за двери, откуда-то из глубины длинного коридора донеслись многоногие шаги и металлическое позвякивание. Услышав это,  Женевьева захлопнула дверь и задвинула засов. Шаги приближались. Потом последовал сильный удар, от чего прочная дубовая  дверь заходила ходуном. Руфус вздрогнул, а молодая  женщина испуганно прижалась к нему.
– Кто там?– Вдруг охрипшим голосом спросил Руфус.
– Выходи, – приказал низкий нечеловеческий голос.
– Кто ты?
– Выходи.
– Сначала представься.
– Выходи,– как заезженная грампластинка повторял Хранитель.
– Убирайся! – Крикнула Женевьева. – Слышишь ты? Убирайся  и не смей появляться здесь!
Хранитель послушался и перестал ломиться в дверь. Его шаги стали удаляться и вскоре затихли. Женевьева стояла, по-прежнему прижавшись к Руфусу, уткнувшись влажным лицом в его плечо. Он слышал испуганные удары ее сердца, ее холодные, как камень, пальцы дрожали в его ладонях. Сквозь взволнованное дыхание   проскальзывали истеричные всхлипы. Но и у Руфуса ноги стали ватными и мелко дрожали, как после марафонского забега по крутой лестнице. Хотелось присесть,   хотелось выпить чего–нибудь крепкого. Да что там! – хотелось бежать прочь из этого Черного замка с его чудовищем.
Спустя минуту, слегка успокоившись, после пережитого страха, Руфус ощутил другое – дурманящий запах ее волос, упругость женского тела под тонкой рубашкой, волнительные обводы тонкой талии. В его душе проснулось желание, но желание, отличное от той животной похоти, что толкала его на всевозможные приключения.
Один день в стенах Черного замка странным образом изменил Руфуса, а может, наконец, его настигла любовь….
– Простите, Руфус, – Женевьева вдруг отстранилась от него, словно вспомнив, что она не только слабая женщина, но еще и принцесса крови.
– Постой, Женевьева,– Руфус попытался удержать ее, но она быстро отперла дверь и выскользнула из комнаты.
Руфус вернулся в свое холодное ложе и под звуки грозы начал обдумывать способы  уничтожения Хранителя.
 «Конечно, винтовкой его ухлопать ничего не стоит: раз – и все! Только где в этом замке винтовку найдешь? Здесь даже пороха нет. А идти с копьем или мечом на проворного богомола может только полный кретин. Я из их числа, но еще не настолько. Камнями завалить? Нету здесь камней подходящих, да и нельзя незаметно  прикатить камни к его логову. В город за оружием сходить? Там уже ждут, как раз с оружием, чтобы башку продырявить. Интересно, есть ли в этом замке сера и селитра? Древесный уголь есть – сам видел. Если найти серу и селитру, можно сделать черный порох, а из него смастерить бомбу. Утром попробуем»…
Пришло утро, блеклое, туманное, сырое. И вороны граяли тоскливо, как на погосте. Черными хлопьями они усеяли небо  и кружили, кричали. И холод веял из всех щелей, неся затхлый запах ушедших времен. Вороны проносились над окнами замка, заглядывали внутрь и насмехались над людьми, над их слабыми и бессмысленными попытками избежать судьбы. Уж вороны знали, что смерть принимает порой разные формы, иногда она бывает похожей на жизнь, оставаясь между тем смертью, со всеми ее грозными атрибутами.
Руфус смотрел из окна и не узнавал города внизу. Город поблек, выцвел, потерял прежнюю  нарядность и праздничность и холодно взирал на мир темными окнами домов.
       «Осень,– понял Руфус.– За одну ночь я из теплого лета попал в позднюю осень. Как это произошло?»
– Такое бывает, – пояснил кавалер Морсби. – Просыпаешься утром, а вместо лета наступила осень, или хуже – зима. Или лето длится почти год.
Руфус встретил кавалера во внутреннем дворе замка, где он давал уроки фехтования мечом маленькому герцогу, брату Женевьевы. Мальчик ловко парировал удары и сам наносил ответные. Руфус невольно залюбовался его умением. В детстве, когда его приятели устраивали состязания на деревянных мечах, он, как самый неуклюжий, обязательно поучал  палкой по лбу и долго ходил с украшением в виде большой шишки.
Бойцы остановились, чтобы перевести дух, и мальчик вдруг простодушно спросил Руфуса:
– Милорд Руфус, не покажете ли мне несколько приемов? Мне очень хотелось поучиться и у вас.
– Простите, герцог, – вежливо сказал Руфус, – но я не очень хорошо владею мечом.
– Но вы же рассказывали, как в долгой и упорной схватке победили лесного разбойника.
«Перестарался»,– горестно подумал Руфус. Вчера за ужином, когда его попросили рассказать о своих подвигах, Руфус нагородил что-то героическое, что – он и сам сейчас не помнил.
– Со мною тоже так бывало, – ободряюще заметил кавалер Морсби. – Как напьюсь, из одного убитого сарацина сотню сделаю, а потом, хоть убей, не помню.
– Я привык к более грозному оружию,– оправдываясь, пояснил Руфус.
– А у вас оно есть?– Робко спросил юный герцог.
– Постараюсь сделать. Скажите, кавалер, у вас в замке можно найти серу и селитру?
– Не знаю. Можно поискать в башне алхимика.
– Алхимика?
 – Да был у нас здесь один. Его старый принц пригласил: « У всех есть придворные алхимики, а я что, хуже всех?» Тот несколько лет из ртути золото варил, а из лошадиной мочи – эликсир бессмертия. Вони на весь замок! – соседи за милю объезжали. А один раз пожар случился, так весь замок чуть не сгорел. Принц долго терпел, несколько лет, а потом приказал этого алхимика сварить.
– Как сварить?!– ужаснулся Руфус.
– Просто. Схватили его и в котел бросили, где корм свиньям варился. Сжигать не захотели – много чести, да и инквизиторов приглашать нужно. Зачем вам селитра, господин герцог?
Руфус отвел рыцаря в сторону и вкрадчиво, чтобы не услышали посторонние, сказал:
 – Я хочу убить Хранителя, а из селитры и серы можно сделать сильное оружие.
       Кавалер Морсби хмыкнул и подкрутил ус:
– На трудное дело идете, герцог. Многие пробовали победить Хранителя, но все поплатились за это жизнью. Я помогу вам. Нынешнее положение вещей меня не устраивает. Пойдемте в башню алхимика, может найдем нужное вам.
Сказав юному герцогу, что занятия на сегодня закончены, кавалер Морсби повел Руфуса в угловую башню, самую, высокую, отделенную от основного замкового комплекса двойной стеной.
– Раньше старый принц здесь казну держал, вот и возвел укрепления,– сообщил  рыцарь.– Когда же казна закончилась, алхимика засунул. Да тот и сам о самой высокой башне настоял.
Пока они поднимались в верхнюю комнату башни, Руфус успел проклясть этот патриархальный век и отсутствие лифтов. Винтовая лестница, крутым серпантином  опоясывающая изнутри стену башни, уходила верха, казалось, в самое поднебесье. Многие ступени были выщерблены и осыпались, когда на них ступала человеческая  нога. К тому же отсутствовали перила – того и гляди, полетишь вниз, в узкий колодец проема. И света практически не было, а факел, который нес кавалер    Морсби, давал свет только ему.
«И чего это колдуны и астрологи все в башни лезут?– Зло думал Руфус.– Наверное, престижа ради. Жить с простыми смертными, видите ли, ниже их достоинства. К Богу поближе, от людей подальше. Ну ничего, это их от костра или котла не спасает».–  Мстительно добавил он.
Наконец, они достигли лаборатории, Привыкший к холоду и сырости, Руфус был приятно удивлен: не смотря на огромные клочья паутины на балках и всепроникающую пыль, здесь было сухо и тепло. В узкие окна-бойницы были вставлены деревянные  рамы с редчайшим здесь стеклом. Хотя стекло и потемнело от грязи, света хватало.
– М-да, давненько я здесь не был, – пробормотал кавалер Морсби, оглядывая помещение. – Лет этак четыреста, не меньше.
Руфус тоже с неподдельным интересом изучал лабораторию. В мастерских средневековых алхимиков он не был никогда.
Круглая комната, метров десять в диаметре. Вдоль стен стояли огромные, окованные медными полосами сундуки. Высокий шкаф, заставленный сверху донизу пыльными склянками и бутылками. Перед окном находился стол. Толстый слой пыли укрывал стопку старинных пергаментных фолиантов, заключенных в деревянные и кожаные обложки, тесненные золотом. Возле другого окна стояла устремленная в небо большая астролябия. Посередине комнаты громоздился внушительный перегонный куб.
Был здесь и горн. А сбоку от входа Руфус разглядел кучу соломы, служившую, должно быть,  постелью.
– Вот, – кавалер Морсби сделал широкий жест рукой. – Если в этих сундуках не найдете, нигде не найдете.
И они занялись поисками. Тяжелые крышки сундуков открывались и оскорбленным скрежетом, выставляя напоказ содержимое. Почти сразу они наткнулись на серу, которую Руфус узнал по характерному желтому цвету. Труднее оказалось с селитрой. На вид это мелкие белые кристаллики, а ты попробуй отличи, соль это, сода или  какой-нибудь цианистый калий. Вначале Руфус пробовал все подозрительные порошки на вкус, а потом долго кашлял и плевался. После, вспомнив, что при помощи огня селитру можно опознать – зажженная спичка должна была ярко вспыхнуть – начал тыкать в порошки горящими спичками.
       Перетряхнув большую часть сундуков, они нашли мешок медный монет, белый порошок, в котором кавалер Морсби распознал мышьяк, сурьму, охру, белила, поташ, нашатырь, Бутылку с какой-то едкой кислотой, высушенных летучих мышей и        закопченный бычий пенис. Не было только селитры.
– Не мог ее кто-нибудь взять?– Спросил Руфус, переставляя бутылки в шкафу.
– Кто ее возьмет? – Возразил кавалер Морсби сдавленным голосом, погрузившись в бездонный сундук почти полностью и выставив наружу только обтянутый в дубленую воловью кожу зад.– Как сварили этого колдуна, так никто сюда не заглядывал. Боязно было – он с нечистым дружбу водил. А потом вообще не до того стало. А тоже вы знаете колдовство?
– Какое колдовство? Химию у нас в школах преподают.
– Что это за школы такие? Уж не монахи у вас этим промышляют? У нас школы только монахи открывают, а там ничему кроме грамоты не учат. Да и грамота настоящему мужчине ни к чему. Главное – меч уметь держать.
– Меч хорошо, а голова лучше, – пробормотал Руфус себе под нос.
– Это что?– Рыцарь выудил из сундука бутыль с чем-то серебристым.– Тяжелое.
– Похоже на ртуть. Отложите, может пригодиться.
Сам Руфус откупорил другую бутылку, понюхал, сморщился:
–Уксус!
– По-моему, все просмотрели,– проворчал кавалер Морсби, вставая над сундуком и с громким костяным скрежетом разгибая спину.
– Нет, еще один сундук остался,– ответил Руфус.
Они вдвоем открыли последний сундук. Сундук до самого верху оказался наполненным белым кристаллическим порошком. Руфус поджег один щепоть кристалликов последней  спичкой, и спичка с шипением вспыхнула желтым пламенем.
– Вот и селитра, – обрадовался Руфус. – Зачем ему столько?
– Главное, нам пригодится.
– Весы здесь есть, – Руфус в очередной раз оглядел комнату. – Вот что, кавалер,  мне нужны две вещи: уголь и толстостенный медный кувшин. Железных, насколько я знаю, у вас нет.
– А нужен железный?
– Хотелось бы. Но подойдет и медный. Мы туда разных железок напихаем, тех же гвоздей. Уголь бы только найти.
– Уголь возле горна лежит, – напомнил рыцарь недовольным голосом. Ему эта возня порядком надоела.
– Вот черт! Я про это совсем забыл. Тогда от вас потребуется только кувшин.
       Кавалер Морсби пробормотал под нос что-то непонятное, но, судя по интонации, крайне недовольное и ушел искать кувшин. Руфус же остался ломать голову, как из всего найденного смастерить бомбу, да такую, чтобы Хранителя убила и тебя не зацепила, да и замок чтобы не провалился в тартарары.
В детстве и юности Руфус нередко баловался пиротехникой, мастеря всевозможные петарды и ракеты. От этих забав очень часто страдало свое и чужое имущество, но теперь такое умение пригодилось, и не могло вызвать чьих-нибудь нареканий.
Сбросив со стола запыленные фолианты, Руфус засыпал в медную ступку серу и принялся толочь ее медным пестиком. Полученный порошок он пересыпал в чашку и  наполнял ступку следующей порцией серы. Потом настала очередь угля и селитры.
Когда пришел кавалер Морсби, держа под мышкой большой медный кувшин, узкогорлый и золоченый, в лаборатории стояла густая пелена едкого дыма, а на столе  возвышалась небольшая горка темно-серого порошка.
– Наконец-то подобрал нужные пропорции, – радостно сообщил Руфус, но кавалер Морсби не разделял его оптимизма.
– Ты что, герцог, чертей здесь вызывал?– Спросил он без всякого почтения к  титулу Руфуса. – Вонище как в аду. Где твое волшебное оружие?
– Вот, – Руфус указал на горку пороха на столе. Еще больше пороха находилось в большой чашке, благоразумно отставленной в сторону.
– Фи! – Презрительно скривился рыцарь. – Это что?
– Это порох, – со значением произнес Руфус и ткнул горящей лучиной в кучку пороха. С глухим хлопком, выбросив под потолок клубок огня и густого сизого дыма, кучка сгорела. Сгорела и борода кавалера Морсби, неосторожно придвинувшего лицо к лабораторному столу. После этого его скептическое отношение к деятельности герцога Руфуса координально изменилось, сменившись некоторым подобострастием.
– Состав подобран удачно,– деловито констатировал Руфус, словно не замечая опаленной бороды рыцаря. – Сейчас мы набьем порохом ваш кувшин.… Так он же золотой!– Испугался Руфус. – Где вы его нашли?
– Не золотой, а позолоченный. Другие не было – остальные маленькие. А этот я из сокровищницы нашей госпожи утащил. Надеюсь, она не обидится.
– Ладно, пойдет,– махнул Руфус рукой.– Для пущего эффекта мы туда вон тех гвоздей и медных монет насуем. Что у нас еще есть?
– Ртуть,– вставил кавалер Морсби.
– Добавим и ртуть. А ночью попробуем побеседовать с Хранителем. Какая толщина свода над его подземельем?
– Футов сорок.
– Надеюсь, не обвалится, когда мы взорвем его прямо в логове. Вы пойдете со мной?
– Рад служить вам, герцог, – объявил кавалер Морсби.
– Вот и отлично.
В течение двух часов Руфус закончил бомбу, которая получилась большой и тяжелой – не меньше пятнадцати килограммов. В качестве фитиля он использовал паклевый жгут, обмазанный разведенным в воде порохом и старательно высушенный. Но именно фитиль вызывал у Руфуса наибольшие опасения: вдруг случайно погаснет или наоборот, сгорит быстрее, чем нужно. Но возможности испытать свое изделия у Руфуса не было – одна у него бомба, другой нет, и не будет. Поэтому он понадеялся на Провидение, на небесное воинство, на чертей с ангелами и на собственное везение. Закончив приготовления, Руфус отнес  бомбу в свою комнату и спрятал под кроватью,  там и время ужина подошло, и невеселый слуга пригласил его за стол.
Снова просторная столовая, мрачная, наполненная сквозняками и призраками. Снова пылающий камин и холод за пределами светового круга. И дождь  за стенами – не ливень, а так, противная осенняя мерзость, способная растворить, как сахар, последние остатки оптимизма. Пять участников трапезы не столько ужинали, сколько выполняли некий ритуал, уже въевшийся в печенки, но так необходимый, чтобы остаться людьми. Снова одни и те же разговоры про турниры, войны, дворцовые интриги, Снова сплетни минувших времен. И серая безысходная тоска….
– Чем вы занимались сегодня, герцог? – Спросила принцесса. Она сидела напротив  Руфуса, но широкий стол и высокий канделябр отделял ее от него. Колеблющийся свет свечей падал на ее лицо, резко обозначая тени. Как странно изменяется облик человека в таком неровном свете. Внешнее и наиболее явное теряется, оставляя скрытую глубину. На какое-то мгновение Руфус вдруг увидел перед собой умудренную и уставшую от жизни старуху.
– Что я делал? Изучал оборону замка. Побывал в башне алхимика, очень увлекательная и познавательная экскурсия. – Руфус заранее решил не посвящать принцессу в свои планы. Женевьева боялась Хранителя и могла помешать.
За стенами замка гудел ветер, трубя в свои трубы, как ангел апокалипсиса. Кавалер Морсби о чем-то беседовал с баронессой. Унылая обстановка за столом вскоре надоела ему, и он громко потребовал принести еще свечей и вина, позвать музыкантов. Но старинная, заунывная мелодия не разгоняла тоску, а хмельное вино несло только тяжесть. Музыканты играли вразнобой и часто сбивались. Кавалер Морсби шумел, громко смеялся, но его старания ни к чему не привели. Наконец, махнув на все рукой и прихватив с собой кувшин вина, он удалился.
Постепенно разошлись остальные, ушли музыканты. Руфус и Женевьева остались наедине друг с другом, с ветром за стенами и тоской в душе. Свистящий сквозняк игрался пламенем свечей на столе, стрелял искрами камин. А потом, проскользнув сквозь лабиринты комнат и коридоров, из подземелья долетел угрюмый рык Хранителя.
– Что-то расшумелся он сегодня, – поежилась Женевьева. – Все боится, что кто-то покусится на его время. Знать бы, что оно есть, как выглядит и каково на вкус.
– Смена времен: дней и ночей, месяцев и лет, – вставил Руфус.
– Если бы. В нашем замке чувствуешь материальность времени. Оно, как быстрая река, течет куда-то, закручивается в водовороты, распадается на притоки, а иногда сливается с другими реками, Бывает, несется стремительным потоком, а бывает, замедляется или останавливается. Превращаясь в болото, а порой, поворачивает вспять. И ты плывешь по этому течению, гребешь, барахтаешься, только против не можешь.… Как здесь холодно! И Хранитель что-то беспокоится. Не к   добру все это. Плохая сегодня ночь, злая. Что-то случится, и вряд ли хорошее.
– Почему ты так думаешь?
– Я слишком долго прожила на земле, Руфус. Правда, не смогла повидать мир, но у меня было время подумать, много времени. Я не такая глупая девчонка, какой была много веков назад. Я научилась чувствовать будущее, не предсказывать, но чувствовать. Я знаю, не к добру ты явился сюда. Ты принес перемены. Не знаю, плохие или хорошие, но перемены. А мы боимся перемен. Мы тяготимся этой жизнью, проклинаем ее, но боимся что-либо изменить, да уже и не сможем. Это горько признать, но это так. Ты принес сюда другой мир. Он очень шумный, расторопный, живой. Мы же уже давно разучились жить. В твоей душе горит огонь. Вчера я надеялась, что этот огонь сможет нас согреть, но теперь я вижу: мы можем просто сгореть….
– Странно ты говоришь, Женевьева, непонятно.
– Да нет, ты меня хорошо понимаешь. Вы что-то замыслили с кавалером Морсби. Я не стану вам мешать. Я верю в судьбу. У каждой вещи, у каждого живого существа есть своя судьба. Все в руках Всевышнего, даже в нашем бессмертии и вечности есть его рука, его промысел. И твое появление в нашем замке – его воля. Только помни черный кварц. Его можно превратить в сверкающий самоцвет, но можно в хрупкий, тусклый камень, который распадется в руках на невзрачные осколки.
Явившийся из мрака слуга сказал, что Руфуса хочет видеть кавалер Морсби.
– Идите, Руфус, – устало проговорила Женевьева. – Не заставляйте себя ждать.
– Но…, – Руфус хотел остаться, хотел разогнать ее тоску, хотел защитить от страха перед будущем. Он хотел согреть ее живым, человеческим теплом.
– Идите,– повторила Женевьева, и Руфус встал из-за стола.
Ведомый угрюмым слугой, он прошел в другое крыло замка. Здесь в одной из темных и холодных келий проживал кавалер Морсби. Обстановка в комнате  сразу выдавала род занятий ее обитателя. Все четыре стены, от пола до потолка были увешаны разнообразным оружием:  мечами, боевыми топорами, секирами, шестоперами, молотами-чеканами, луками и арбалетами, щитами, в большинстве своем побывавшими в боях и потому помятыми, лишенными гербов. На специальном деревянном станке, перегородившем комнату, возвышался ряд копий и алебард, с причудливыми и     устрашающими наконечниками. Все оружие находилось в превосходном состоянии, и       придирчивый взгляд не нашел бы и пятнышка ржавчины на голубоватых булатных клинках. С двух сторон от пылающего камина стояли рыцарские доспехи, пусть и потрепанные в крестовых походах, но заботливо отремонтированные и начищенные слугами.
Сам кавалер Морсби, слегка пьяный, при помощи двух оруженосцев облачался в доспехи.
– Ну что, герцог, не раздумали? – Весело поинтересовался он.
– Нет, кавалер.
– Не хотите выпить вина? Бой у нас будет жарким. Хранитель видно что-то почуял – так и воет в своей берлоге. Выбирайте себе любое оружие. – Рыцарь широко обвел стены своей комнаты.
Руфус прошелся вдоль стен, с большим сомнением изучая эту оружейную выставку, долго примерялся и под конец выбрал себе небольшую саблю, которая показалась ему легче других.
– Сарацинская игрушка, – насмешливо заметил кавалер Морсби. – С такой только детям воевать. Возьмете лучше вот этот топор или вон ту секиру. Да и доспехи надеть не мешает.
– Любезно благодарю, но мне достаточно этой сабли и моей бомбы.
– Ну, ваше дело, – миролюбиво согласился рыцарь, засовывая за пояс топор. К поясу он пристегнул тяжелый двуручный меч, который волочился за ним по полу, надел на левую руку маленький щит, взял шлем с побитым молью плюмажем. Кивком головы отослал слуг и выпил напоследок вина. Снова предложил вина Руфусу, тот опять отказался.
– Ну, где ваш горшок?
– Это вы мою бомбу горшком называете? – Слегка оскорбился Руфус. – Посмотрим, что вы со своим мечом против Хранителя сможете. Бомба у меня в комнате.
– Так берите, и пошли.
Руфус сбегал за бомбой, потом они вдвоем отправились в подземелье.
Все было, как и в прошлый раз: черный туннель, похожий на вход в преисподнюю, струи горькой воды с потолка, вода на стенах, вода под ногами, вода на голове и одежде. И странные, пугающие звуки, возможно издаваемые Хранителем. Впереди шел  Руфус, держа в правой руке бомбу, а в левой факел, чтобы освещать  дорогу. Саблю он повесил на перевязь и все время цеплялся ею за выступы скалы. Следом, тяжело сопя и бряцая железом, тащился кавалер Морсби. Его тяжелое облачение и громоздкое оружие оказались очень неудобными в узком пространстве. С жестяным звоном рыцарь задевал плечами за стены туннеля, иногда бился шлемом о низкий потолок, а пару раз сильно подался назад и чуть не упал, зацепившись волочащимся мечом за неровности пола. Под ногами захрустели кости.
– Чьи это? – Спросил Руфус.
– Кто знает. Замку много веков, а у предков нашей принцессы хватало врагов. Кого-то и Хранитель сгубил. Вы бы факел повыше подняли – неровен час, выскочит из-за угла. Или лучше давайте его сюда. Я пойду впереди. Так надежней.
Ничего не говоря, Руфус уступил кавалеру Морсби. В тяжелых доспехах, с длинным, волочащимся по камням мечом, с факелом в руке, рыцарь походил на тяжелый и неуклюжий танк, прочный и несокрушимый, но в узком туннеле неповоротливый и бестолковый. За его спиной можно было бы чувствовать себя в безопасности, но Руфус сильно сомневался, что тот сможет оказать Хранителю достоянное сопротивление.
По подземелью прокатился хриплый и долгий стон, от которого у Руфуса пробежал мороз по коже. Кавалер Морсби остановился и поднял повыше факел, всматриваясь в темноту.
– Мы подходим к его логову, скоро будет поворот, – сообщил он.
Руфус позавидовал выдержки бывалого вояки. Рыцарь ничем не выдал своего волнения. Чего нельзя было сказать о Руфусе. Колени его противно дрожали и пригибались к земле. Его толкали вперед только боязнь показаться трусом и       непонятный фатализм, кисмет, вера в свою счастливую звезду. «Что будет, то и будет, сам заварил кашу. Дано умереть – никто жалеть не станет. К тому же    появилось, наконец, настоящее дело способное проверить на прочность характер».
Сейчас Руфус напоминал молодого, необстрелянного новобранца, впервые попавшего в бой и уверенного в своей неуязвимости. Смерть для него была какой-то абстракцией, чем-то незнакомым и неестественным. Больше страшила боль.
Кавалер Морсби резко остановился и стал лихорадочно вытаскивать меч. В узком подземелье, держа в левой руке факел, сделать это было далеко не просто. Каким-то цирковым приемом рыцарь выдрал меч, пихнул Руфусу факел  и встал в стойку. Руфус его приготовлений не понял. Но из тьмы впереди выступила давешняя тварь, пучила свои огромные глазища и противно шипела. Потом ринулась на      кавалера Морсби.
Сражаться рыцарь умел, всю жизнь провел в войнах и турнирах, знал многие боевые приемы. Но в узком подземелье, с длинным, как жердь, мечом, в неповоротливых доспехах, предназначенных для конного боя, против подвижного, как ртуть богомола, он ничего не смог сделать. Хранитель резко бросался вперед, уворачивался от взмахов меча и сам наносил удары зажатым в лапе стилетом.
Руфус начал отступать. В это время Хранитель повалил рыцаря на пол, перепрыгнул через опрокинутое тело и бросился на Руфуса. Руфус выронил бомбу и выхватил саблю. Хранитель не считал Руфуса серьезным противником и нападал лениво, с какой-то деланной неохотой и пренебрежением к сопернику, но когда он сделал первый выпад, Руфус взмахнул своей короткой саблей и неожиданно попал ее концом Хранителю в глаз. Опешившая тварь по-человечески плюнула, отступила, потом вообще убралась в свое подземелье.
Некоторое время Руфус простоял столбом, сжимая в руке спасительную саблю. 
       Кавалер Морсби зашевелился на полу, закряхтел, заскрипел железными сочленениями  доспехов. Храбрый воин не был даже ранен, только слегка оглушен.
– Чертов меч! – Выругался он.– Нужно было сразу выхватывать топор. С этой жердью в узком подземелье много не навоюешь. Помоги мне подняться.
Руфус поспешил на помощь. Вместе с доспехами рыцарь весил не меньше сотни килограммов, и Руфусу пришлось изрядно попотеть, прежде чем кавалер Морсби    прочно встал на ноги.
– Ну и где ваше хваленое оружие? – Напустился он на Руфуса.
– Вы что, хотели, чтобы нас разорвало на кусочки. – Окрысился Руфус. – Его бросают, а потом убегают.
– Рыцари не привыкли убегать! – С жаром проговорил кавалер Морсби.
– Приму это к сведению, – сухо заметил Руфус.
– Нужно спуститься к нему в логово, – весело предложил рыцарь.
– Как я помню, спуск туда имеет крутой наклон. А если мы просто скатим туда бомбу, не спускаясь?
– А если его сейчас там нет? Может, у него другой выход имеется? Так или иначе, нужно спускаться. А ты ничего, герцог, не испугался. С сабелькой и без доспехов смог от этой твари отбиться.
– Спасибо, – Руфус был искренне благодарен. Похвала от такого воина значила многое.
Кавалер Морсби выбросил меч и вытащил из-за пояса боевой топор, тяжелый и острый. Руфус наоборот, спрятал в ножны саблю, но подобрал бомбу, чтобы в любое мгновение привести это оружие в действие.
Они стали спускаться. Впереди забрезжил пульсирующий свет. Кавалер Морсби, как и прежде, шел впереди, подняв над головой топор. Они осторожно подкрались к проему и остановились у входа. Уже знакомый мрачный зал тянулся во все стороны,  наполненный переменчивым сиянием Талисмана времени. Сам кристалл по-прежнему  стоял на постаменте, разбрасывая искры, подобно сказочной жар-птице. Волны  живого света кружились и колыхались в непонятном, завораживающем танце. Иногда в разноцветных всполохах вдруг возникали картины мира: прошлого и будущего, порой неестественные, ирреальные. Собакоголовые люди, проливающие кровь младенцев; чудовища, выращивающие диковинные цветы или строящие величественные города, более мудрые и гуманные, чем люди. Люди, влачащие животное состояние, не способные создать что-либо великое. Странные откровения или предсказания.
«Это не свет, – догадался Руфус, – это время. Это оно, обретшее видимость и    материальность, блистает и танцует в этой холодной пещере. Это сжатые в тугой комок эпохи, это потенциал Земли. Этим страшные чудовища могут прийти на смену людям, если они не похоронят в прошлом свою звериную суть, если не захотят подняться вверх по спирали эволюции и променяют сиюминутные наслаждения: охоту за роскошью, властью и богатством, на тяжелый и утомительный труд. Этот Талисман – источник времени, хранитель и даритель будущего».…
– Идем! – Кавалер Морсби решительно шагнул в зал. Руфусу не оставалось ничего       другого, как поспешить следом. Они прошли в направлении кристалла метров десять, когда из-за колонны выпрыгнул Хранитель и напал на рыцаря. Тяжелый топор был более надежным оружием, но все-таки слишком громоздким. Здесь больше подошла бы фехтовальная рапира. Тварь ловко уворачивалась от рыцаря, нанося разящие удары. Острый стилет царапал железный нагрудник, оставляя глубокие борозды и вмятины.
– Хватай Талисман! – Прохрипел кавалер Морсби.
Руфус положил на пол едва тлеющий факел и бомбу и подбежал к постаменту,      вцепившись руками в кристалл, оторвал его от каменной поверхности. Талисман оказался неожиданно легким и холодным, прямо таки обжигающим ладони, но сразу же стал нагреваться, будто тепло человеческих рук подарило ему вторую жизнь. Световые потоки. Срывающиеся с граней, стали интенсивнее, подвижнее и закружились в быстром и безумном хороводе, а низкое гудение переросло в пронзительный визг.
– Помоги мне, Руфус! – Предсмертно вскрикнул рыцарь.
Руфус потянулся за саблей, но было уже поздно. Хранитель выбил из рук рыцаря        топор, повалил на пол, навалился сверху и стал раздирать когтями и стилетом. В свете Талисмана Руфус видел, как брызжет в разные стороны черная кровь, как дергаются конечности того, кто совсем недавно был храбрым, не ведающим страха рыцарем. Послышался последний хрип, перешедший в бульканье, а Хранитель продолжал потрошить безжизненное тело, разбрасывая по сторонам куски железного панциря и кровавой плоти.
 Руфус засунул за пазуху Талисман, подобрал бомбу и факел, добежал до выхода  из зала и поджег фитиль. Он швырнул заряд в сторону Хранителя, который все еще не мог успокоиться и издевался над безжизненным трупом, а сам, вытащив Талисман, чтобы освещать себе путь, ринулся в туннель.
Прогремел взрыв. Ударная волна толкнула Руфуса в спину, повалила на каменный пол лицом в горькую воду подземелья. Стены и потолок сотрясались и гудели. Сверху сыпались камни, порой большие, способные раздавить всмятку. Дым, копоть и пыль наполнили помещение, затянули все едкой пеленой, и даже свет кристалла не мог эту пелену разогнать.
Потом все стихло. Пол и стены перестали дрожать, и только отголоски взрыва      бродили по лабиринту подземелий протяжным эхом.
Руфус осторожно пошевелился, перевернулся на спину, сел, подобрал Талисман, ярко вспыхнувший в его руках, встал. Пещерный зал, где сложил свою голову кавалер Морсби, был завален тяжелыми камнями. Бросилась в глаза торчащая из-под камней черная рука Хранителя, все еще сжимавшая стилет, неподвижная, мертвая рука.
«Это победа! – Вдруг догадался Руфус. – Должно быть первая настоящая победа в моей жизни.»  И победный трофей разбрасывает холодные искры, освещая мрак подземелья. И не просто трофей – власть над вечностью и смертью.
Подняв повыше блистающий Талисман, Руфус побежал прочь из подземелья. Он не        чувствовал горечи, он не вспоминал погибшего рыцаря. Он был опьянен победой. Волшебный кристалл трепетал в его руке, как живое существо.
Руфус выбрался на свет.
– Люди! – Позвал он торжествующе. – Женевьева! Я победил Хранителя времени.
Я добыл Талисман. Вы теперь свободны.
Все обитатели замка, напуганные взрывом, высыпали во двор, удивленные, непонимающие, и он предстал перед ними, окровавленный, запыленный, похожий на храбреца из рыцарских романов.
– Люди, вот он, Талисман! – Крикнул Руфус и запнулся. Талисман умирал. Затих зудящий звук, исчезла вибрация, яркое, разноцветное сияние больше не озаряло пространство. Вместо блистающего кристалла Руфус держал похожий на стекло камень. И люди, встретившие Руфуса во дворе замка, вдруг стали безудержно стареть, превращаясь в дряхлые мумии.
– Я предупреждала вас, Руфус, – прошамкала беззубым ртом ветхая старуха, бывшая минуту назад прекрасной принцессой. – Вы взяли Талисман, даже не зная, как им пользоваться. Время – это великая сила, оно требует величайшей осторожности. Нельзя без последствий замедлять или останавливать время, но нельзя и подгонять его. Смотрите, как стареет наш замок, как стареем мы….
Что произойдет, если разрушить плотину? Воды реки с безудержной силой обрушаться на сушу, сметая все на своем пути. Так и время. Талисман слишком долго сдерживал  поток времени, хранил и оберегал замок и его обитателей. Но преграда пала, и потоки времени двинулись на замок.
 Дни, месяцы, годы, века спрессовались в мгновения, слились с ударами сердца.        Удар – век, удар – век, эпоха за эпохой. Крестовые походы, крестьянские войны, революции, огнестрельное оружие, философские откровения, научные открытия, машины, самолеты, атомные бомбы, космические корабли, компьютеры – все это, несомое потоком времени, било и размалывало Черный замок. Годы, как секунды. Толчки крови в артериях отсчитывают чужие жизни. Хронопотоп! Хроноцунами! И наивен тот, кто думает управлять этим потоком – самому бы спастись. Лопнувшая пружина вселенских часов перемотает и тела, и души, и воспоминания, и легенды, поменяет правду на вымысел, сделает героев злодеями, а подлецов превратит в добродеев.
Замок старел. Каменные стены, еще недавно прочные и надежные, покрывались сетью трещин, как покрывается морщинами придавленный жизнью старик. Черный гранит истирался в серый, сыпучий песок. Обвалились резные зубцы на стенах и башнях, а некогда четко очерченные бойницы превратились в неаккуратные дырки, как пробоины от снарядов. Плиты двора под ногами стали рыхлой землей, постепенно зарастающей колючей травой. Черный замок становился тем, чем должен был стать еще много веков назад – безликими руинами, населенными пугливыми приведениями.
Талисман растаял в руках Руфуса, оставшегося молодым. Растаяли и обитатели       замка. Они превратились в неясные, призрачные тени, клочья сероватого тумана, постепенно уносимого ветром.
– Прощай, Руфус, – чуть слышно прошептала тень–Женевьева.– Я любила тебя и 
       продолжаю любить, не смотря ни на что. Я не виню тебя. Здесь нет твоей вины. Все в руках Бога….
Все исчезло. Скала, много веков державшая на своей вершине Черный замок,      обрушилась вниз, в какую-то разноцветную, меняющуюся бездну, возникшую, на месте города. И Руфус закричал, падая вместе со скалой….
…Вставало солнце, а может и садилось. Его огненный шар низко висел над     горизонтом, поливая кровавым светом пустынные холмы. Холмы, холмы, холмы –  пустыня, насколько хватало взгляда, и белое небо, выгнутое куполом.
В горячей, мелкой пыли ничком лежал человек. Его одежду запорошил песок. Его        волосы были седы. Но он не был стариком. Он был еще молод и полон сил.
Человек кряхтя поднялся с песка и огляделся. Он увидел пустыню, холмы до самого горизонта и небо. Но под ногами лежала дорога. Она петляла между холмов и куда-то вела. Человек  не знал, куда ведет эта дорога, но, выплюнув навязчивый песок, он зашагал по ней навстречу солнцу….

Январь 1994    –   ноябрь 2003 г.г.

Старуха Русина.
   (мистика)

На самом въезде в станицу Ермиловку, возле крутого пригорка перед спуском к реке стоят руины трехэтажного кирпичного дома. У человека, впервые увидевшего это чудо архитектуры, возникает стойкое ощущение, что автор этого проекта творил свое изделие с пьяных глаз или чтобы напугать весь окружающий мир своей беспримерной, но отважной глупостью.
Правое крыло особняка представляло собой классический портик из четырех колонн с треугольным фронтоном – так в советские времена украшались периферийные клубы, а еще раньше – барские поместья. Четыре мраморные ступени вели крыльцу. Был и пандус для автомобиля, подаваемого прямо к дверям, чтобы хозяин жилища не промочил свои драгоценные ножки в сильный дождь. Но центральная часть фасада, следовавшая сразу за входом, отличалась каким-то немыслимым кубизмом с авангардизмом: этакое переплетение беспорядочных ломаных геометрических линий. Завершалось все круглым византийским куполом. 
Когда-то в стенных нишах стояли аляповатые статуи: атланты с гипертрофированной, уродливой мускулатурой, с выпученными рачьими глазами и перекошенными судорогой лицами, младенцы–амуры, страдающие тяжелым ожирением, какие–то полуголые бабы, якобы кариатиды; но теперь осколки скульптур валялись на земле под стенами, истертые солнцем и морозами в мелкий щебень.
Чем-то неприятным, каким-то мистическим, кладбищенским сумраком веяло от этих уродливых руин, беспокойным покоем, спрятавшимся в засаде алчным злом, готовым растерзать или превратить в зомби. Дом-мумия, дом-вурдалак, не покинутый, не умерший, затаившийся, обозленный на целый свет. 
Вокруг руин на несколько сотен метров простирался живописный, разнотравный пустырь. Здесь кипела жизнь, звенели многочисленные насекомые, осока, лебеда и молодая ясеневая поросль заполняли пространство, постепенно скрывая покинутое жилище, пряча от глаз его злобный взгляд. Веселыми переливами распевали полевые жаворонки. Ворковали шустрые горлицы. Дикое разнотравье задавило, задушило высаженные перед домом культурные деревья, от которых остались чахлые, полувысохшие стволики, скрывающиеся в траве. Одна корявая, оборванная с одной стороны ель еще высовывалась над бурьянами, но и ее дни были сочтены. Родившаяся в питомнике, старательно холимая и оберегаемая ель не выдержала буйства дикой жизни.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          
В самой станице не любили рассказывать об этой усадьбе. Проезжающим мимо туристам, спешащим к побережью из своих северных краев, удивительные руины сразу бросались в глаза, но на многочисленные расспросы станичники отвечали только угрюмым молчанием или  шептали что-то про проклятье. Никто не порывался разбирать строение на кирпичи, хотя в таком строительном материале нуждались многие, никто не выпасал скот на пустыре; и даже деревенские ребятишки не отваживались играть в войну в разрушенном доме.
Правда это или легенда, россказни досужих болтунов, которым нечего больше делать или истинная быль, так похожая на страшную сказку? Кто знает? Кто знает, что скрывается за многочисленными народными преданиями прошлого, или родившимися вновь, в наше беснующееся от потрясений время? Наша жизнь слагается из легенд, часть из которых – жалкие остатки воспоминаний о реальных событиях, а другая часть – голый вымысел. И только вера в светлое завтра и Бога не позволяет нам полностью утонуть в легендах и самим превратиться в предания на устах более продвинутых, иноязычных, иноземных потомков. 
Началось все лет пятнадцать назад, когда обрушившаяся на страну свобода разорвала ее на отдельные самостийные лоскутки и породила племя скоробогатеньких хамов, изнывающих от нажитых состояний и желания украсть еще больше. Они причисляли себя к сонму богом избранных существ, к обитателям властного олимпа, по своему усмотрению распоряжающихся судьбами прочих смертных. Они устраивали презентации и рауты, роскошные многодневные попойки и с умным видом обустраивали Россию на свой вкус.
Вот такой хозяин жизни объявился как-то в станице на огромном черном лимузине в сопровождении целой свиты охранников на джипах. У него была странная фамилия Баринов-Бургер, и станичники сразу же переиначили его фамилию в заморский продукт Гамбургер и мгновенно невзлюбили. Не помогли даже попытки задобрить. Охранники Гамбургера, похожие на бритых неандертальцев молодцы закатили станичникам большую попойку, выставив на площадь перед сельсоветом несколько ящиков водки, бочку соленых огурцов и колбасу. «Подходи, пей, да чти доброго дядю Баринова-Бургера, принесшего в станицу радости цивилизованного быта и капитализма». 
Народ без стеснения потребил  дармовщинку, малость порадовался, но чтить Гамбургера не стал, хотя и выказывал при встрече искусственное почтение. Зато представители станичной власти и местный председатель разваливающегося колхоза заходились от усердия, от желания услужить, они пресмыкались юными щенками, извивались ужами, готовы были падать ниц и облизывать пыль со следов нового хозяина. У них была хорошая школа, и спины гнулись в правильном направлении.
Несколько раз станичники замечали, как господин Гамбургер в окружении свиты прогуливался по окрестностям, скучным взглядом обозревал красоты окружающей природы и достопримечательности. Господину Гамбургеру очень понравился тенистый сад, разбитый перед управлением колхоза, и большой каменный идол, половецкая баба, оставшаяся в этом самом саду на почетном месте после археологических изысканий пятидесятых годов. И баба и сад были вскоре приватизированы и стали неотъемлемой собственностью господина Гамбургера, а у председателя колхоза появилась новая машина.
«Продал, сволочь, – шептались бывшие колхозники, а ныне акционеры закрытого акционерного общества, – украл и продал!» Однако дальше невнятного шепота и ругани за стаканом самогона дело не пошло. Воровать и продавать в свете нынешних политических установок не возбранялось, а трогать начальство лишний раз, тревожить его критическими замечаниями было опасно всегда, при всех политических режимах и идеологических парадигмах.
Прикупив еще пару сотен гектаров колхозной земли, отгородив берег реки высоким забором из бетонных плит (не сам, конечно, огораживал – шабашники из соседнего села), господин Гамбургер уехал, а на огороженном пространстве, включающем в себя берег, большой кусок поля, бывший общественный сад и детскую площадку школы стал расти трехэтажный особняк с уже описанными выше архитектурными особенностями. 
Особняк рос ударными темпами. Какие-то, восточной наружности, шумные и суетливые люди, обитавшие в неопрятных вагончиках, быстро возвели стены, покрыли крышу яркой черепицей, вставили в оконные проемы ажурные рамы с зеркальными стеклами или витражами. Другие спецы стали облагораживать двор: наполнили его белыми статуями и заморскими растениями, населили павлинами, страусами и косулями. Огороженный кирпичным забором превратился в цветущий оазис, маленький кусочек Эдема, заповедник другой, богатой и сытой жизни.
Зато станица медленно и неуклонно погибала. Разрушился клуб, на току уже не было былой веселой суеты, да и поля перестали обрабатывать – кому это нужно? Тихое, унылое запустение обрушилось на станицу, сказочное Горе-злосчастье поселилось почти в каждом доме, в каждой душе деревенского жителя. Молодые подались на заработки в город, и в станице остались одни старики и алкоголики, уничтожающие себя дешевым самогоном. Новый мир, прорвавшийся сквозь все былые заслоны, быстро изгрыз старый, вместе с надеждами, мечтами, верой в справедливость, вместе с человеческими судьбами.
Рядом с правлением колхоза, длинным одноэтажным зданием, бывшей дореволюционной конюшней, превращенной стараниями советской власти в контору, стояла маленькая, хатенка, в которой жила старуха Русина. Никто не знал, сколько ей было лет: девяносто, сто, сто двадцать? Даже самые древние старики говаривали, что старая Русина лет на десять-пятнадцать была старше их. Высокая, костлявая, высохшая, прямая, как жердь, с лицом, похожим на скорбную маску, она, не зная устали, трудилась в своем дворе, утопающем в густой зелени. Четыре злющие собаки берегли ее покой, а десять разноцветных кошек защищали от грызунов и одиночества. Сад, огород, куры, гуси, утки – со всем этим старуха справлялась одна, справлялась успешно: ее подворье было самым уютным и опрятным в станице. 
Иногда, на Пасху или на День Победы Русина выбиралась в станицу, надев старенькое, но чистое, аккуратно выглаженное серое платье и белый платок, посещала магазин, покупала конфеты и бутылку красного вина, заходила на кладбище, где были похоронены ее родственники, и возвращалась домой. С ней сдержано здоровались, но заговаривать не решались. Старую Русину многие считали ведьмой, и не без основания: она могла останавливать кровь, вправлять вывихи, снимать порчу, даже алкоголизм заговаривала, если кто-то вдруг решался изменить любимому увлечению….
Клубится, поднимается к голубому июньскому небу серая проселочная пыль. Заходятся в тревожном лае дворовые собаки, потревоженные ревом моторов. Пригибается к земле высохшая придорожная трава. Разбегаются в панической суете растревоженные куры. Падают с крыш и заборов трусливые кошки и несутся в разные стороны, выгнув дугой хвосты и зажмурив глаза. Летит по улицам Ермиловки большая процессия дорогих иностранных машин. Гремит, бухает, раздирает слух разухабистая музыка, несущаяся из динамиков. «Гамбургер едет!– Перешептываются станичники. – И не один, друзей с собой везет! Будут всю ночь гулять!» Любопытные старушки и еще не вымершие старики высовывают из-за заборов свои интересующиеся головы, провожают взглядом процессию, после чего начинают дружно обсуждать увиденное. «Гамбургер! Сам приехал! И краевое начальство вместе с ним!»
Территорию усадьбы огораживала высокая кирпичная стена, украшенная на манер кремлевской зубцами и башенками. Две самые высокие башенки, островерхие с флюгерами на шпилях и какими-то звериными харями на фасаде, поддерживали обитые железом ворота. Обычно эти ворота были закрыты, но сегодня, по случаю приезда хозяина и гостей стояли открытыми настежь, демонстрируя любопытным все богатство и изысканность недавно высаженного парка.
Машины, одна за другой въехали в ворота, пронеслись по аллее,  выстланной цветной бетонной плиткой, и остановились перед крыльцом. Хозяин и охочая до бесплатных развлечений клиентела веселой гурьбой высыпали наружу: пара краевых начальников, крайне нужных, как и все начальники, один милицейский генерал, судья (откармливать таких большая честь), какие-то шустрые девахи, разбитные и сексуально озабоченные – это для, телесных, так сказать, утех, а для духовных предназначался оркестр народных инструментов и хор голодных казаков. 
– Добро пожаловать в мое скромное жилище! – Совсем не скромно провозгласил господин Гамбургер и раскинул руки широким жестом. Пара краевых начальников завистливо поежилась – у них и дома были пониже, и дым пожиже. Разбитные девахи дружно запищали, выражая этим писком нешуточный восторг (выражать восторг словами они не могли – мозги не выдерживали подобной нагрузки). Судья снисходительно усмехнулся, его развеселила безвкусная эклектика дома и излишнее количество скульптур в саду. Судья был эстетом. А голодные казаки из ансамбля народной песни сглотнули слюну. Они надеялись на дармовую еду и выпивку. Милицейский генерал к экстравагантному строению и окружающему его обширному пространству отнесся благосклонно, но вот отсутствие колючей проволоки под напряжением, протянутой по верху ограды, его огорчило – дом для олигарха должен быть крепостью. 
Длинные столы, выставленные в саду, соблазнительно ломились от яств: омары, жаренные на вертеле поросята, устрицы, сыры, диковинные фрукты и овощи населяли блюда и тарелки, все разукрашенные, источающие волнительные ароматы. И водка! Много водки, море разливанное, благодатный источник, ровные ряды запотевших бутылок с ликом хозяина на этикетках, изящные и строгие, как колоннада Карнакского храма. Клиентела восторженно взвыла. А голодные казаки грустно вздохнули – они должны были услаждать слух гостей своим пением и довольствоваться объедками.
– Добро пожаловать к столу,– снова взмахнул рукой господин Гамбургер.– А вы, казаки, пойте, пойте.
Казаки стали петь, а гости пить. Каждому, так сказать, свое. 
Старуха Русина устало ковыряла мягкую землю в своем саду, выкапывая могилу для своей собаки, очередной собаки, павшей без видимых причин этим утром. Для нее это было горе, но старая Русина давно разучилась плакать. Все слезы были давно пролиты по родным и близким, по оставшейся где-то позади молодости, почти лишенной счастья, исковерканной невзгодами и смутами уходящего двадцатого века.
Собаку кто-то отравил, это старая Русина знала, знала она наверняка и то, кем был этот кто-то. Сосед, чья высокая ограда закрывала солнце. Еще весной подскочил к ней некто тощий, юлящий, извивающийся, отрекомендовался секретарем господина Баринова–Бургера, и предложил продать хату и двор. Господину Гамбургеру очень понравилось ее подворье. Сад здесь выходил прямо к реке, и он собирался построить здесь роскошную баню, настоящие римские термы из мрамора с украшенным мозаикой полом и всевозможными гигиеническими приспособлениями. Старуха секретарю отказала.
Секретарь приходил несколько раз – безуспешно. Потом пришли здоровенные молодчики с тяжелыми кулаками, поигрывая рельефной мускулатурой, проглядывающей сквозь спортивные костюмы, они пообещали оторвать старухе голову. Не помогло. Семьдесят лет назад соседский подонок Колька уже ей угрожал, домогаясь внимания, и обещал расстрелять. Колька всегда состоял при власти. В тридцатые годы, разъезжая по деревням в зеленом красноармейском сукне с наганом на поясе, он тряс зажиточных казаков и произносил правильные речи. Чуть позже, с приходом фашистов, он снова всплыл, снова обрядился в военное сукно, уже серое, полицайское и тоже произносил правильные слова и тряс наганом. Третьего перерождения, с возвращением красной армии, у него не получилось. И только дерево, на котором взметнулось его повешенное тело, жалобно застонало по его нелегкой судьбе.
Были и другие люди, с разными лицами, с разными телами, разными языками. Они требовали почтения, требовали рабского послушания: коммунисты, фашисты, националисты, просто бандиты. Они все чего-то от нее хотели, все говорили правильные речи, все угрожали. Они забирали ее родных и любимых: родителей, мужа, детей, внуков, сгинувших в лагерях или на полях войны; они все выгребали ее нехитрый скарб, желая нажиться. Но они все ушли, исчезли, растворились в витках истории, проклятые потомками. Русина осталась. 
Теперь пришли очередные, тоже чего-то желающие. После ухода телохранителя нагрянул сам господин Гамбургер, решивший уже поговорить лично. Сначала он улещивал, обрисовывая несказанные прелести комфортной,  цивилизованной жизни в доме престарелых, куда старая Русина должна была отправиться после продажи подворья. Когда же это не помогло, стал орать, стучать кулаком по столу, обещал сгноить в психушке, отправить на тот свет «без выходного пособия», сжечь дом и истребить живность.
Последнее обещание кто-то из костоломов Гамбургера уже стал воплощать в жизнь. Сначала стали исчезать куры и утки. Потом поутру одна из ее кошек была обнаружена повешенной на заборе. Потом пала собака, отравленная каким-то ядом, позже – еще одна. Жалобы участковому милиционеру ни к чему не привели.
– Он здесь хозяин, Русина, – хитро усмехнулся участковый. – Продавай свое барахло и езжай к родственникам. У него все схвачено, и жаловаться на него не рекомендую. У меня заявление на тебя лежит, что ты господину Баринову угрожала, а его секретарю вывихнула руку.
– Я здесь хозяин,– напоминал Русиной господин Гамбургер при очередной случайной встрече. – Твои собаки у меня траву на газоне вытоптали, а кошки колбасу сперли. Имею полное моральное право их пристрелить.  Тебя заодно. 
Ну что ж, старая Русина уже привыкла к «хозяевам», очередной гегемон мало отличался от всех предыдущих. У них власть, а она… Она просто старуха, всеми забитая, всеми забытая. Древняя русская старуха, давно пережившая отмеренный Богом срок. Она смирилась.
Похоронив отравленную собаку, Русина вернулась в хату. В маленькой, выбеленной известью комнате, где половину пространства занимала большая печь, на стене напротив окна висела большая деревянная рама, заполненная выцветшими, пожелтевшими фотографиями. С нее смотрели на старуху ее родные, хмурые, невеселые лица, сохраненные от времени и старости: отец, погибший на фронте Первой мировой; мать, умершая от голода;  муж, расстрелянный красными; брат, убитый бандитами в голодное время продразверсток и чисток; два сына, пропавшие без вести где-то под Курском во время другой, еще более страшной войны; внук, умерший от рака, и правнук, погибший в Афганистане. Лица, лица…, лики, как на иконах в противоположном углу: то же унылое смирение и вселенская мудрость, мудрость соприкоснувшихся с вечностью.
Старая Русина налила воды в умывальник и вымыла свои покрытые шрамами и вздувшимися венами желтоватые руки. Потом поставила на плиту чайник. Ее обед был скромен и скуден: чай и несколько черствых сухариков, оставшихся от сдобной булки. Под ногами терлись кошки, выпрашивая обед, но и их ожидал сухарик, а мясо, в виде обитавших в сарае мышей, кошки должны были добывать сам.
А спустя короткое время заскрипела калитка и секретарь Гамбургера, нагло и без малейшего стеснения, вошел во двор. На его лице блистала обворожительным блеском американская улыбка. Он нес очередное предложение, больше похожее на ультиматум…
Хор голодных казаков хрипло тянул народные песни, ублажая слух гостей господина Гамбургера. Казаков еще не покормили, не напоили, и петь на голодный желудок им становилось все труднее и труднее. Зато гости были уже основательно пьяны, сыты и крайне довольны жизнью. Парочка краевых начальников, одинаковых, как Кастор и Полидевк, сладострастно зажимали разбитных девах, издающих одобрительный визг. Милицейский генерал, потребивший изрядное количество водки, что-то яростно доказывал не менее пьяному судье, размахивая перед его лицом жирным кулаком, так и норовя тюкнуть прямо в нос. Судья кривился, неуверенно уклонялся от взмахов, помышляя ответить ударом на удар, но никак не мог оторвать руки от стола.
Над всем этим царил Гамбургер, хозяин, распорядитель и тамада. Он с удовольствием циркового зрителя наблюдал за пьяными гостями, ощущая свое превосходство и значимость. Даже в такой пьяной пирушке он не утратил контроля над собой. 
«Быдло, – думал господин Гамбургер, – никчемные паразиты, готовые лизать руки и ноги, но способные тяпнуть за пальцы, стоит только зазеваться».
К Гамбургеру подскочил секретарь, подвижная, шарнирная личность в дорогом костюме, ходячий костюм, начинка которого не имеет никакого значения. Крайне незаменимое создание: образован, интеллектуален, знаток языков, этикета, экономики, но костюм, и больше ничего. (Главное, чтобы костюмчик сидел.) Свистящим шепотом секретарь зашептал на ухо Гамбургеру. Гамбургер помрачнел! Он так хотел построить роскошную баню на берегу реки, чтобы хорошо отдыхать после тяжелых будней, но из-за какой-то упертой старухи строительство откладывалось на неопределенный срок. Даже истребление домашней животины не помогло. Не боится старуха таких недвусмысленных намеков. А время поджимает, нужно за лето баню возвести. Осенью Гамбургер планировал во власть идти, а для этого нужных людей следовало в баньке отпарить. 
– Позови сюда мальчиков, – распорядился Гамбургер.
Секретарь понимающе кивнул и ушел за «мальчиками».
Пришли «мальчики», четыре переваливающийся из стороны в сторону особи,  огромные, шкафообразные, бритые неандертальцы, лишенные фантазии и инициативы, но расторопные, понимающие с полуслова приказы начальника, облаченные в одинаковые спортивные костюмы.
– Сходите, мальчики, к этой старой дуре, объясните, как следует со мной вести. Мне надоело слушать ее старческий лепет. Я не терплю отказов!
Что не любит начальник, не любят и «мальчики». Бритых неандертальцев сразу же охватил праведный гнев и желание наказать это старое ничтожество, которому давно пора проследовать за своими собаками, кошками и родственниками. «Мальчики» ушли, но праздник продолжался. Зачем отвлекать гостей сугубо личными проблемами.
Судье все же удалось оттолкнуть от себя размашистую длань милицейского генерала. Не то, чтобы он не был согласен с утверждением последнего о том, что простой народ следует держать в ежовых рукавицах, и случившая так некстати демократия мешает процветанию государства, но экспрессивный напор и опасность получить кулаком в нос заставляли его возражать.
– Но ты посуди, посуди, – напирал генерал.
– На то я и судья, чтобы судить, – отвечал судья.
– Жесткость нужна, жестокость. Наш народ соскучился по порядку. Железная дисциплина, чтобы воров к ногтю прижать.
– Я не возражаю, – невнятно возражал судья, – но… только бы палку не перегнуть.
 	А сам подумал украдкой, что и генерал, и их хлебосольный хозяин, поилец и кормилец, да и он сам подпадают под категорию воров. Но сразу же прогнал эту кощунственную мысль, рожденную сильным опьянением.
Краевые начальники продолжали ощупывать разбитных девах, давно привычных к такому обхождению, но изображающих целомудренную невинность.
– Хотите, девочки, со мной за границу съездить? – Вопрошал один из начальников, раскачивая всколоченной головой. – Я скоро во Францию поеду, тамошнему опыту учиться. Вас всех могу в делегацию взять, оттянемся по полной.
– Хотим, – томно отвечали «девочки», – закатывая глаза от поддельного восторга. Уж они-то из своего богатого профессионального опыта знали, что пьяные обещания ничего не стоят – цену имеет лишь положенная в карман наличность.
– Фи, Франция! – Ухмыльнулся начальник № 2. – Франция – это отстой. Вот Америка, вот там жить умеют! Знаете, как нас нью-йоркский губернатор недавно принимал, какой фуршет на тысячу персон закатил.
Начальники оставили на некоторое время «девочек» и стали выяснять, где живут лучше: во Франции, в Америке, в Швейцарии или Германии. Но вскоре сошлись во мнении, что везде хорошо, кроме России. А в России жить «хреново».
Гамбургер услышал этот спор и презрительно усмехнулся. Ему и здесь неплохо жилось. Здесь он – хозяин, VIP, значительная и всеми уважаемая личность. За границей удобно отдыхать и хранить деньги, а зарабатывать следует здесь!
Вернулись «мальчики», кивнули: мол, все в порядке, поговорили, объяснили, убедили. Гамбургер кивнул в ответ.
Окончательно охрипшие казаки скрипели и сипели нечто народное, про пролетевшую пулю, попавшую в грудь, и про злого комиссара, отобравшего все, включая жену. Начальники отвлеклись от спора и разом пустили скорбную, пьяную слезу – так им жалко было несчастного казака, отправившегося в лес, чтобы воевать с советской властью.  Им тоже хотелось отправиться следом, леса, в поля, в белые партизаны. Облагодетельствовать несчастных сограждан, даровать им достойную жизнь. Вот только доедят заливного осетра, допьют холодную водку и пойдут, обязательно пойдут. За счастье народное бороться!
Старуха Русина скорбно сидела на табуретке, бессильно опустив усталые руки. Вокруг царил погром. Старенькая мебель превратилась в пригодные для растопки дрова, в разбитые окна врывался вечерний ветер, осколки посуды, старательно сохраненной с довоенных времен, устилали пол. Выброшенная из шкафа одежда, смятая и порванная, грудой лежала перед печкой. Незваные гости, недавно ее посетившие, сорвали со стены и раму с фотографиями и разбили ее об пол. Теперь фотографии валялись по всей комнате, и их трепал ветер. Лица погибших родственников с немым укором глядели на старуху, словно осуждая: «Не смогла ты сберечь нас и дом, в котором мы жили. Не смогла!»
– Прости, Федор, – сказала старуха фотографии мужа. – Прости и ты, Алексей, – сказала она старшему сыну.– Простите все.
Перепуганная кошка выбралась из-за печки, тоненько промяукала, словно успокаивая, и потерлась пушистым боком об колено.
Русина резко поднялась, должно быть, придя к какому-то решению, кряхтя, собрала разбросанные фотографии, сложила их на столе, придавив осколком вазы, чтобы их не разметал ветер, и вышла из разоренной хаты.
Она быстро пошла по улице, задыхаясь, спотыкаясь, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. Давно ей не приходилось так быстро ходить. Редкие прохожие, увидев куда-то спешащую Русину, изумленно останавливались, провожая ее испуганным взглядом. Лицо Русиной светилось странным и страшным гневом, гневом оскорбленной старости, гневом мстительной вечности. Даже хамоватый участковый, встретившийся ей по дороге, уже растянувший губы в презрительной усмешке, шарахнулся в сторону при виде ее перекошенного лица.
Ее путь лежал к высокому, крутому кургану, истыканному деревянными крестами, – старому, уже давно не используемому кладбищу. Здесь лежали ее родители, здесь должны были лежать ее муж и сыновья, но смерть упокоила их в другом месте. Здесь были похоронены ее ровесники. Те, кому удалось встретить свою старость, и те, кто остался вечно молодым. Люди, с которыми ей пришлось пережить множество тягостных невзгод, которые поддерживали ее, и кого поддерживала она. Друзья, подруги, соседи, близкие и дальние родственники. Укрытые кладбищенской землей, ушедшие поколения. Она уже давно должна был покоиться вместе с ними на этом заброшенном кладбище, но по какой-то причине, по стечению обстоятельств, по велению рока или Бога продолжала ходить по земле, продолжала страдать и ненавидеть.
Старуха, оскальзываясь и спотыкаясь, взобралась на холм по узкой тропинке, отыскала едва заметную могилу родителей с почерневшим, перекошенным деревянным крестом, подошла. Встав на колени, она разворошила дерн, укрывающий невысокий могильный холмик, пальцами собрала желтоватую глинистую землю и ссыпала ее в снятый с головы платок.
– Простите, – чуть слышно прошептала она. – Простите.
Она уже давным-давно не могла вспомнить черты своих родителей, не могла вспомнить их голоса, цвет глаз, в памяти остались только какие-то светлые блики, обрывки воспоминаний, поблекшие осколки мозаики под названием юность. Слишком много лет минуло, слишком много событий, слишком много бед обрушивалось на нее, слишком много людей, сопровождавших ее по жизни, отправились в мир теней.
Вдруг на мгновение, на короткий миг она увидела лица родителей, не стариков, сохраненных пожелтевшей эмульсией фотографий, а молодых, сильных, красивых, как тогда, в далеком детстве. Они стояли, обнявшись, и добрым взором смотрели на свою дочь. Они знали ее беду и могли помочь.
– Простите, – в последний раз повторила старуха Русина.
Собрав платок с завернутой землей в узел, старуха пошла обратно в свой разоренный дом, к своим домашним животным, давно ставшим единственными друзьями.
Старуха Русина знала, что ей делать. Лет пятьдесят назад она присматривала за умирающей соседкой, старой знахаркой, прожившей отмеренный Богом срок, и теперь мучительно уходящей в иной мир. Смерть ее была страшна – непрекращающаяся, многодневная, мучительная агония. Не хотели небеса принимать отравленную колдовским промыслом душу. И Русина, дабы облегчить уход, приняла на себя ее грех и ее силу, мрачную, вековечную силу природы, древнюю власть над миром духов. Да, еще жива эта сила, еще не истерта новыми верованиями, идеологиями и прогрессом. Получив такое наследство, Русина могла лечить, изгонять хвори и порчи, но могла и наслать такую болезнь, что никакие врачи не могли распознать ее природу. Хотя к последнему средству Русина еще ни разу не прибегала.
Сходил на уставший мир серый вечерний сумрак, как награда за прожитый суетливый день, как пелена, скрывающая от глаз беды и горести. Вспыхивали в светлом июньском небе звезды: одна за одной, вначале самые яркие, потом – те, что поплоше, потусклее. И покой, давно с надеждой ожидаемый, окружал ленивой негой города, деревни и села.
Но не знала покоя старуха Русина, не хотела знать. Прикрыв образа икон плотной занавеской, она высыпала тарелку, чудом сохранившуюся после погрома,  могильную землю, зажгла черную свечу, положила на стол вязальную спицу и обрывок местной газеты с фотографией Гамбургера.
Тихий, свистящий шепот зазвучал в маленькой хатке, шепот, переходящий в змеиный свист, в клекот неизвестного зверя, в хрип незримого чудовища. Странные, грозные слова, незнакомые имена, напевные стихи. И плотнел мрак в углах комнат, и сгущались блеклые тени, превращаясь в шевелящиеся клубки живой черноты. Загудел, зарокотал грозно ветер, побежали из домов встревоженные кошки, которые, как всем известно, раньше прочих чуют нечисть. Взвыли дружным хором дворовые собаки, а возле реки, вторя их тоскливому вою, завыл еще кто–то: то ли волк, то ли вурдалак-оборотень. 
Скрипели сухие деревья на крутом холме старого кладбища, раскачивались, ломались, падали наземь обломанные ветки и стволы. Дрожал кладбищенский холм, как вулкан с запертой в его недрах подземной силой, как готовый вот-вот взорваться перегретый паровой котел, и гудел, скрежетал перемалываемыми в песок камнями. То тут, то там, вставали над кладбищем черные, непроницаемые дымы, поднимались до самого неба, сгущались в столбы мрака и превращались в гигантские фигуры великанов. Выходило из глубин земли грозное и мстительное прошлое, уже не раз и не два раза загонявшая во тьму захватчиков и лже-спасителей, наивных умников, мечтавших стать пророками и учителями. Выходило из недр жестокое, переродившееся в абсолютное зло, отчаянье мира, не знающий пощады Дух Земли.
Но компания господина Гамбургера не слышала этих грозных предзнаменований и шумно веселилась. Хозяин, наконец, смилостивился над голодными казаками и ансамблем народных инструментов. И певцов и музыкантов усадили за дальний стол, приставленный к стене дома так, чтобы не бросался в глаза гостям. Уставшие музыканты занялись едой и выпивкой, а на это время их заменил магнитофон с заряженными в кассеты произведениями российских композиторов. Хрипел воодушевленно блатяга Вилли Токарев, голосила чужими голосами группа «Мираж», а задорная «Комбинация» хором выводила про «родного» бухгалтера». 
Гости особой разницы между казаками и магнитофоном не заметили и даже пустились в пляс, вскидывая вверх свои кривые ноги. Обняв разбитных девах, прыгали и кружились на одном месте краевые начальники, при этом девахи служили опорой их измученным алкоголем ногам. Танцевали, бодливо соприкоснувшись лбами, милицейский генерал и судья. Они тоже с трудом держались на ногах, но душа требовала танца. Даже Гамбургер сидя подпрыгивал на своем стуле, размахивая вилкой с насаженным на зубья огурцом. И только уставшие казаки за углом дома тихо наливались водкой. Танцевать им не хотелось.
Вдруг магнитофон заревел, заскрежетал и выдал шаляпинским голосом арию Мефистофеля. Конечно, можно танцевать и под такое сопровождение, но ноги танцующих вдруг прилипли к земле, наотрез отказавшись слушаться. Удивленно воскликнул Гамбургер. Его серебряная вилка вдруг изогнулась знаком американского доллара, а сидевший на ней корнишон превратился в какого-то отвратного головастика, подпрыгнул, вильнул хвостиком и спрыгнул под стол.
– Хм! – Крепко призадумался господин Баринов-Бургер. В прежние годы он выпивал куда больше, но таких опасных симптомов не наблюдал. 
– А то! – Вдруг согласился с ним жареный поросенок, до этого мирно лежащий на длинном блюде. – Ну, чего вылупился? – Задал поросенок глупый вопрос. (А вы бы так не вылупились?)
– Белая горячка, – вслух решил Гамбургер.
– Да с чего ей взяться? – Усмехнулся жареный поросенок и противно так осклабился.	– Ты же водки и капли не выпил.
Г	амбургер, не веря, взял в руки стакан, понюхал содержимое, неприязненно сморщился – моча! Самая натуральная, недельной, наверное, давности, крайне зловонная. Гамбургера чуть не стошнило, а поросенок издевательски расхохотался, поднялся с блюда, встал на задние лапы и давай выплясывать какую-то пошлятину. 
За углом дома дружно завопили казаки, стали выскакивать поодиночке и парами, не переставая визжать. Какие-то люди, непонятно откуда взявшиеся, в гимнастерках и буденовках, окружили стол с казаками и давай их раскулачивать тяжелыми кулаками. Били и приговаривали скрипучим хором:
– Нужно, казачки, гордость иметь!
Присмотрелись казаки: мертвецы перед ними, ходячие скелеты в красноармейском рванье. Нижние челюсти издевательски лязгают, неприличные звуки издают. А на поясах шашки и наганы качаются, пусть ржавые, но вполне боеспособные.
Дали деру казачки, позабыв про еду и выпивку, про обещанное денежное вознаграждение, забыв баяны, бубны, бутафорские шашки. Потеряв остатки былой гордости.
– Куда же вы, казачки?! – Вопрошали глумливо скелеты в красноармейском отрепье. А жареный поросенок на столе разразился громким хохотом.
Замолк магнитофон, взвыв напоследок режущим слух фальцетом. Начали мигать разноцветные гирлянды электрических лампочек протянутых над садом, чтобы освещать банкетный стол. Посыпались в разные стороны синие электрические искры. Жуткий гром прокатился над двором и домом господина Гамбургера, гром, больше похожий на взрыв гигантского атомного заряда.
Завыли, заглушая раскаты грома, разбитные девицы, попадали на траву, суча эротическими ножками, теряя одежду, парики и накладные ногти.
Разбив своими телами окна первого этажа господского дома, вывалились наружу гамбургеровы «мальчики», бритые неандертальцы и рванули в глубину сада. Какие-то огромные четвероногие твари, похожие на древних звероящеров, выпрыгнули за ними, побежали следом. С отчаянными воплями метались по саду бритые неандертальцы, ломая кусты, вытаптывая цветы, опрокидывая статуи и каменные вазы, но не убежали, не спаслись. Раздались среди подстриженных деревьев прощальные сдавленные вопли, быстро сменившиеся смачным хрустом разрываемой плоти. И только ветви деревьев прощально раскачивались в ухоженном саду.
– Ну, как тебе? – Весело вопрошал Гамбургера жареный поросенок.
Гамбургер ничего не сказал на это, только смотрел кровенеющими глазами на происходящее и хрипел придушенно.  Из его ноздрей стекали по губам и подбородку две струйки крови и падали большими каплями на белую скатерть стола. А руки, начальственные руки, оснащенные указующими перстами, скрутило страшной судорогой, словно не руки это были, а высохшие, исковерканные болезнями древесные корни.
Два приглашенных начальника вдруг стали исполнять немыслимые половецкие пляски, дикие, нечеловеческие прыжки, больше приличествующие приматам. Брюки и пиджаки их дорогих костюмов, не выдержав такой нагрузки, стали рваться в самых неподходящих местах, открывая для обозрения жирный срам обрюзгших, привыкших к удобствам тел. 
Выпученные глаза и перекошенные рты обоих начальников говорили о понимании всего ужаса происходящего и желании эти пляски прекратить, но свободолюбивые конечности такие желания не разделяли и продолжали выписывать балетные па и пируэты. 
Полыхнула оранжевая вспышка на том месте, где стоял костюм секретаря, и осталась жалкая кучка пепла, пахнущая жженым текстилем.
Пространство перед домом стало заполняться какими-то туманистыми личностями в одеждах разных эпох и с одинаково мертвыми глазами. Они спускались с затянутого тучами неба, вырастали из-под земли, спрыгивали с деревьев, выныривали из воды плавательного бассейна и легких купелей фонтанов, а то и просто материализовались из воздуха. Камзолы, и официальные пиджаки, доспехи иностранных рыцарей, зеленые полувоенные френчи – все смешалось перед глазами Гамбургера. Некоторых из окружающих его людей он узнал. Узнал обширную лысину, остренькую бородку и садистски-плутоватые глаза вождя пролетариата, узнал всех подозревающее лицо самого известного грузина. Пронесся широким шагом Петр I и скрылся за кустами. А сбоку выдвинулся вперед всеми чтимый физик-диссидент, посмотрел мудрыми, сочувствующими глазами, но помогать не стал и канул во тьме.
– Бесы! – Надрывая горло, проорал судья. – Бесы!
– Мы за тобой, – шептали бесы и манили призывно руками.
Смотрел Гамбургер остановившимся взором, на эту сатанинскую вакханалию, хотел он зажмуриться, но не желали глаза закрываться, не слушались опухшие веки приказов мозга. И язык, такой скорый на угрозы и лесть, не слушался господина Гамбургера. Не мог он позвать на помощь, потребовать убраться или попросить пощады. Язык свисал красной тряпкой из распахнутого рта и не собирался втягиваться.
Он видел, как судья, вдруг стал быстро чесаться, сдирая с себя одежду, кожу, плоть, пока не превратился он в голый скелет. Тогда он успокоился, подбоченился, впервые ощутив себя настоящим человеком. Его друг, милицейский генерал еще раньше рухнул возле фонтана, сраженный какой-то болезнью; и теперь мерзкого вида птичка с удивительной ловкостью выклевывала у него глаза.
Вдруг, среди этого ада, открылось Гамбургеру другое видение. Мудрые глаза старой Русиной увидел он на короткое мгновение, прежде чем рухнуть лицом на стол, лишаясь чувств и жизни.
Громыхнуло громко где-то в глубине дома, полыхнуло багровым, и пошел гулять веселый пожар по обставленным дорогой мебелью комнатам, жадно пожирая все. Высокое пламя осветило все вокруг, вышедшие из земли мертвецы вмиг растаяли, словно испугавшись живого света.
Упали, вымотанные чудовищной пляской начальники, лишившись чувств, разбитые параличом. Сексапильные красавицы, на мгновение обретшие силы, уползли топиться в реке – до того им страшно сделалось. Разбежалась перепуганная обслуга: повара, уборщицы, горничные и садовники. Но больше всех отличились певцы-казаки, совершившие от страха героический забег и покрывшие в испуганном рывке три марафонские дистанции до ближайшего города, где были схвачены и водворены в психлечебницу. 
Обычно охочий до всяких сплетен станичный люд в этот раз проявил уникальную солидарность и молчал, никому ничего не рассказывая о происшедшем. Хотя многие видели марш мертвецов по улицам Ермиловки. Видели, как кишела над крышей гамбургеровского дворца нечистая сила, как полыхал дом, съедаемый адским огнем. А еще в эту ночь у всех станичников остановились часы, словно неуловимое время вдруг решило напомнить о себе.
Быстро заросла усадьба. Солнце и непогода добили все, что не съел пожар, а дикая растительность укрыла зеленым саваном неприглядные руины. Пару раз какие-то очередные наследники пытались восстановить усадьбу, но вскоре бросали это занятие. Нанятые рабочие быстро убегали, стоило им провести ночь в передвижных вагончиках рядом с домом, а сами наследники разорялись или становились жертвами наемных убийц. Так и стоят до сих пор руины, никем не восстановленные, никем не обжитые, как памятник несбывшимся надеждам.
А старуха Русина восстановила свое жилище, развела новое поколение кошек и собак, и еще с десяток лет жила на прежнем месте, пока ее не прибрала могильная земля…

Февраль 2006 г. ст–ца Тбилисская

Летающие дети
  (фантастика)

Ветры высот могут говорить. У них разные голоса, и слова, произносимые ими, похожи на волшебные стихи гениальных поэтов, но ветры не могут записывать свои творения и каждый раз они читают новый стих. А еще ветры любят петь. Их песни – это гимны свободе, это оды огромному миру с его великими, но непонятными сложностями. Это серенады, посвященные неземной любви, любви, которая способна пережить века, но может и сжечь дотла одержимого ею. Песни ветров можно слушать без конца, а если какая-нибудь из них надоест, нужно только подняться повыше, на другую высоту и здесь будет петь уже другой ветер.
Облака вокруг похожи на белые замки, на заснеженные эвересты стокилометровой высоты, на необычных животных. Облака воплощают все твои сны: страшные и добрые, они материализуют мечту, но, как и мечта, слишком бесплотные, чтобы на них опереться. Подлети поближе и это всего лишь клубы холодного тумана.
Мир внизу превратился в огромную пеструю жемчужину, лежащую в синей	 раковине атмосферы. Усыпанная блесками озер и городов, пронизанная прожилками рек и дорог, покрытая зеленью лесов и полей, бурым отсветом безжизненных пустынь, эта жемчужина дороже всех сокровищ, всех жемчугов и бриллиантов мира. Она прекрасна, эта далекая земля, она зовет к себе, но иногда ее притяжение бывает таким тягостным, ломающим кости конечностей, вырывающим жилы, обескровливающим. По земле дружным, организованным строем бегут люди, постоянно желающие чего-то большего, чем заслуживают. Эти люди все время объясняют тебе, что полет – удел избранных, что существуют принятые в обществе правила, которые нарушать нельзя, ни под каким предлогом… И тогда хочется взлететь как можно выше.

Голоса всех телевизионных ящиков мира громко и панически бубнили мужскими и женскими голосами: на разных языках, с той или иной степенью истерики, дружно об одном и том же. Подвывали в мировом эфире радиокомментаторы, а всевозможные сетевые блогеры, захлебываясь в виртуальных слюнях и соплях, обливали друг друга виртуальными помоями, пытаясь осознать суть происходящего, однако, воспитанные в духе постмодерновского позитивизма, осознать не могли, и просто изощрялись в примитивном стёбе. Попы, священники всех мастей, эти батюшки, падре, ксендзы, имамы, ламы и шаманы, американские телевизионные проповедники с мукой в голосе и одухотворенной мудростью в глазах вещали о божественном промысле, о непостижимости небесных задумок и о многосложности пронырливого Зла, таящегося в засаде в самых непостижимых закоулках бытия, дабы наброситься на простого, отягощенного думами обывателя. А лысые ученые мужи, академики и профессора: биологи, физики, химики и, конечно же (!), экономисты мололи полную чушь, пряча за умными латинско–греческо–английскими терминами свою растерянность и полное непонимание происходящих событий.
Войди в Интернет, набери в своем любимом поисковике два слова, прочти на самых популярных сайтах, озадачься и испугайся, как испугалось вдруг все прогрессивное человечество. Летающие дети!
«Феномен, получивший название «летающие дети», был отмечен в разных странах два года назад. Этот феномен выражается в спонтанной левитации некоторых детей пубертатного периода развития, в их способности преодолевать по воздуху определенные расстояния, порой большие. Причины этого явления, а также механизм до сих пор не раскрыты».
Так нас называют. «Феномен». А еще «демоны», «уроды», «потенциальные убийцы», «больные неизвестным недугом». Нас нужно спасти, изолировать, вылечить, изучить. Мы иные. Мы не пресловутые «индиго», радующие родителей своей самостью и исключительностью. Какие к черту индиго, когда некоторые из нас двух слов прочитать не могут! А «индиго» – вундеркинды, у них аура синяя, они – люди будущего, так умные взрослые говорят,  а мы – существа из другого мира, отщепенцы и ренегаты. Мы непонятные…

Мама все время считает деньги, свои и, главным образом, чужие: деньги, которые приносит домой папа, которые заработала она;  деньги, которые затрачены на покупку колбасы и корма для кошки; деньги, которые дала на покупку машины моему дяде бабушка. Ему дала, а нам не дала. У соседей денег больше – они недавно в Турцию отдыхать ездили, а мы за все время только раз в Геленджике побывали, да и то тогда целую неделю дождь шел, и вода была холодная-прехолодная. 
Мама часто берет в руки калькулятор и считает, считает. Через три года идти в институт – нужно деньги заранее отложить. Сестра свадьбу устроить решила, большую, чтобы всех подруг и недругов собрать в одном месте и удивить, потрясти масштабом. Тоже деньги нужны – папа возьмет кредит. Новые жалюзи, новый ковер, прихожую пластиком обить нужно – у всех в прихожей пластик, как в магазине сантехники, а у нас пластика нет – непорядок. Окна – пластиковые, ванна – пластиковая, лепнина на потолке (недавно наклеили) – пластиковая. У нашего комнатного тойтерьера жевательные кости сделаны из какой-то дряни, похожей на съедобную пластмассу, простыми костями кормить его, видите ли, нельзя. Тойтерьера тоже ради денег купили, чтобы щенят приносил, а щенята, в свою очередь, должны были приносить деньги. Тойтерьера выбирал подслеповатый дед и недоглядел, тойтерьер оказался кобелем, и щенят с деньгами от него теперь ждать до второго пришествия. Теперь этот ублюдок бегает по дому, гадит в самых неожиданных местах и жрет свой и наш пластик.
Весь этот пластик стоит денег, которые зарабатывает папа. Денег папа, как и тойтерьер,  приносит мало. Сколько мама не считает, денег больше не становится. Поэтому папа – никудышный, неумелый человек. 
«Вот если бы я пятнадцать лет назад согласилась на предложение одноклассника Армена, – напоминает каждый вечер мама папе, отложив на время свой калькулятор,– теперь была бы с деньгами, и кобеля этого покупать бы не пришлось. Стала бы женой помощника губернатора».
– Вдовой, – обычно напоминает папа. – Твоего помощника, в прошлом бандита, год назад взорвали!
– Была бы богатой вдовой.
– Какой по счету? У него теперь целых семь вдов, и все законные. Слыхала же, какую они неделю назад драку в ресторане учинили – наследство поделить не могли, ОМОН вызывать пришлось. 
Маме такие доводы крыть нечем, она начинает обиженно сопеть, потом берет свой калькулятор и, в который уже раз, начинает сводить дебет с кредитом семейного бюджета. Это у нее такой способ релаксации. 
По выходным к нам в гости приходит мамин младший брат, дядя Сережа. Мама говорит, что он умный. Дядя Сережа тоже говорит, что он умный, и только папа, никогда не испытывающий почтения к авторитетам с маминой стороны, считает свояка выскочкой и «порядочным козлом», но открыто это не выражает.
У дяди Сережи есть своя философия, он так и говорит: «Философия жизни, особая философия». Но это философия ксивы.
«Ксива, – говорит дядя Сережа, когда пропустит пару-тройку стаканов маминой наливки, – и определяет твою сущность. Люди же не знают, какой ты умный, сколько у тебя денег. Только шмотьё, которое на тебе надето, да ксива в кармане делают о тебе представление. Можно быть полным дураком, но если у тебя есть диплом МГУ, а лучше Оксфорда, или удостоверение гэбэшника, тебя за умного посчитают». Всевозможных документов в синих и красных корочках у дяди Сережи полным полно. Он и помощник депутата, и арбитражный управляющий, и член нескольких правительственных комиссий, и полковник какой-то секретной спецслужбы, а дипломов, ученых степеней, званий и наград у него не счесть. У него даже есть медаль «Защитник Белого дома», хотя если меня не подводят арифметические знания в девяносто первом году, когда все это случилось, ему было двенадцать лет, и на баррикады его никто не пустил бы.  Но мама говорит, что в те годы он рисковал жизнью, борясь с коммунизмом, и ходил на разведку в Кремль. Какая-то бумажка, подтверждающая разведпоходы в Кремль, у дяди Сережи тоже имеется.
Дядю Сережу ставят мне в пример –  какой успешный человек: и денег много, и нужные ксивы имеются. Только примеряя на себя этот «пример», я не хочу быть примерным. Я хочу улететь куда подальше, к далеким необитаемым островам…

А вы знаете, кто такие воздушники? Какой у них запах и каковы они на ощупь? Некоторые воздушники похожи на огромных медуз, полупрозрачных, переливающихся пестрым неярким сиянием. Другие носятся в потоках ветров наподобие стремительных стрел, третьи… Третьим, и их большинство, трудно дать определение, потому что ничего похожего на земле нет. С земли воздушников не видать, как не увидит эти создания и пилот, летящий в быстром самолете. Воздушники доступны нам, детям неба. Мы можем часами играть с ними, пронзать насквозь их прозрачные тела, не причиняя ни малейшего вреда. 
Нет, они не глупы эти воздушники, они почти так же разумны, как мы, люди, но их разум очень сложен и непонятен. Целые века они проводят в ленивом созерцании, в обдумывании каких-то своих мудреных идей, не доверяя свои выводы людям. Но если вежливо попросить воздушника, улыбнуться ему, назвав равным, он поведать тебе целую повесть, искрясь разноцветным сиянием. Это синие вдруг превратится в нечеткие образы, и если напрячь взгляд и внимательно присмотреться, перед тобой предстанет вся земная история, все потрясения и катастрофы, случившиеся когда-то. 
Много тайн знают воздушники, много страшного, смешного и поучительного можно узнать у них, наблюдая за цветными вспышками. Люди на земле принимают сияние воздушников за разряды атмосферного электричества, и не придают ему никакого значения. Они путают воздушников с простыми облаками, с облачниками, шаровыми молниями, поющими вихрями, да и вообще не знают, как населен, богат и разнообразен небесный мир. Если бы физики и математики оторвали свои насморочные носы от записей и мониторов компьютеров, и хотя бы раз посмотрели световой театр воздушника, заменяющий язык, они бы сделали совсем иные открытия, пересмотрели бы законы вселенной и на стали бы создавать такую безумную вещь, как атомная бомба. Если бы историки вняли световому рассказу воздушника, они бы поняли, как проста и одновременно сложна история земли, и какие кормчие на самом деле ею правят. Если бы политики и всевозможные руко–водители…. Они бы дружно покончили собой, поняв всю тщетность своих притязаний.

Мама любит смотреть телевизор. Вернувшись с работы и расправившись с ненавистным бытом, она берет в правую руку пульт телевизора, а в левую калькулятор и начинает самоотверженно переключать каналы, попутно подсчитывая дырявый семейный бюджет. Она смотрит все: нудные сериалы про жизнь умных богатеев и лубочно-дебильных деревенских жителей, слезливые рассказы о трагедиях больших и карликовых звезд шоу-бизнеса, истории о похождениях всевозможных маньяков-каннибалов. Только новости, реклама и политические предсказания всевозможных аналитиков заставляют ее морщиться и переключать внимание с телевизора на калькулятор. После общения с телевизором мама делается доброй, умиротворенной и ласковой.
Однако в последнее время телевизор перестал приносить покой, наоборот, мама становилась суетливой, слезливой, стала задавать странные, неопределенные вопросы. Телевизионные головы за толстым стеклом телеэкрана, словно сговорившись, стали рассказывать о феномене летающих детей одни ужасы. Это раньше мы были просто чудом, биологической мутацией, теперь мы стали источником опасности. Главным образом для самих себя.
Вначале телевизионный ящик поведал о страшной и неуловимой Аль Каеде, чьи агенты стали вербовать летающих подростков, дабы они, юные и глупые, обвешанные взрывчаткой, атаковали несчастных граждан с неба. Одну такую ячейку разоблачили даже в нашей стране. Потом в криминальной хронике промелькнуло сообщение о дельтапланеристе-педофиле, гонявшимся за летунами на своем дельтаплане. Журналист-криминальщик,  придав своему лицу сложное и решительное выражение, загробным голосом рассказал, что жертвами летающего маньяка стали несколько десятков летающих детей. Теперь они, получившие тяжелую психическую травму, сами станут гоняться на дельтапланах за детьми. 
Мама сразу же набросилась на меня с вопросами: не видел ли я в небе летающего маньяка? Глупости! В небе хватает опасностей. Среди облачных громад на тебя могут наброситься злобные вихри, жестокие и разумные, но с ними можно договориться – они любят веселые сказки, а от огненных шаров можно просто убежать. А маньяк на дельтаплане?… В небесных просторах и обыкновенные дельтапланеристы редко появляются. Как и прочие обитатели земли. 
Потом, что ни день – истории о разбившихся детях, летали они, глупые, а потом раз, и упали! Телевизионная камера крупным планом показывала лужи крови, но кому эта кровь принадлежала: человеку или попавшей под машину собаке оставалось непонятным. Но это и не важно. Мама стала бояться сильнее и даже отложила в сторону калькулятор.
«Их нужно спасти! – Завыли, запричитали, застонали на разные голоса умные и красиво одетые телевизионные дяди и тети. – История нас не простит, если мы не защитим это удивительное явление. Они не должны погибнуть, и потому они должны летать только в установленных местах, в определенное законом время, на разрешенной правоохранительными органами высоте».
Мама подхватила этот хоровой телевизионный визг, подхватила и бабушка с дедушкой, соседи и учителя. А дядя Сережа принес какую-то бумажку в синей корочке, которую должны были носить все летуны. Он сказал, что это его законодательная инициатива.
– Спасибо, дядя Сережа за инициативу!
– Не за что! Храни это удостоверение поближе к сердцу.
– Обязательно.

«Знаешь, когда-то обитатели неба жили на земле, – поведал как-то один старый воздушник, – некоторые из них были очень похожи на людей, другие немного отличались, но все мы очень любили разные красивые вещи. Каждая новая вещь, добытая в боях или сделанная самостоятельно, приносила нам огромную радость. Эта радость заполняла всю душу, и мир округ представлялся прекрасным. Владелец самых красивых и необычных вещей котировался в нашем обществе очень высоко, и некоторые из них становились лидерами. Но постепенно, спустя годы, века и тысячелетия вещи перестали приносить радость, вернее эта радость наступала только на краткий миг. И мир вокруг сделался злым и печальным. Чтобы ощутить прилив счастья, мы приобретали все новые и новые вещи, в большем и большем количестве. Но миг счастья становился все короче и короче. А потом мы вдруг заметили, что стали с трудом передвигаться по земной поверхности, нагруженные своими вещами. Когда-то мы ходили на двух ногах, а теперь только ползали. Под тяжестью накопленного веками состояния, мы становились плоскими и твердыми. Многие из нас не могли уже поднять голову к небу, и знали, что существуют солнце и звезды только по старым воспоминаниям.
Постепенно груз богатства раздавливал наши тела, превращал их в твердый неподвижный камень. И тогда некоторые из нас, кто еще мог шевелиться и думать, вдруг решили расстаться со своим богатством, одномоментно, сразу. Мы отбросили вниз все накопленное, и даже свои закостеневшие тела, становясь чистым эфиром. Мы взметнулись к небу, став воздушниками, а оставшиеся на земле превратились в твердую каменную породу, хранящую некогда накопленные богатства, теперь их собираете вы, люди»…

Мама встретила меня крайне ласково, что было подозрительным, добродушно улыбалась, пряча за спиной что-то.
– Вот, – она вручила какой-то завернутый в пеструю бумагу предмет, ожидая признания. – С этим теперь все летают. 
Парашют!  В комплекте со спасательным жилетом. Да теперь с этим все летают. Принят соответствующий закон.  Появляться в небе только с парашютом, спасательным жилетом и световым маяком, сигнализирующем о твоем местонахождении. А для самых младших летунов предусмотрен гуттаперчевый поводок, чтобы не отрывались далеко от родителей и лиц, их замещающих. Поводок имел веселенькую расцветку, и сотни специалистов расхваливали теперь это изобретение, способствующие духовному и физическому развитию подрастающего поколения. 
Я поблагодарил маму за подарок, но видимо не искренне.
– Ну чего ты? Тебе же только добра желают. Раньше я боялась отпускать тебя в небо, а теперь с этими приспособлениями бояться не буду, а здесь еще радиопередатчик установлен, и я теперь всегда буду знать, где ты находишься. 
Передатчик… Воздушники и облачники, как огня, боятся всевозможных источников радиошума. В последнее время их становилось все меньше и меньше. Напуганные разными радио-приспособлениями, они переместились на более высокие уровни неба, а подняться к ним было уже невозможно – парашюты с жилетами тянули вниз. 
– Видишь, какой красивый парашют, – расхваливала мама. – В него даже музыкальный центр вмонтирован. А вот здесь, в этом кармане – якорь, чтобы в сильный ветер тебя никуда не унесло. А дядя Сережа тебе диск передал, там инструкция, как правильно и в каком направлении следует летать, чтобы не попасть в беду.
– Но я и так умею летать.
– Нет. То ты летал, как вздумается, а теперь будешь летать, как положено, по науке. Инструкцию специальный научный центр разработал. Уж они-то знают, куда можно летать, а куда нельзя. Да и не морщись так, инструкция доступная, в виде компьютерной игры. Я посмотрела. Поиграла, и поняла, как это здорово – летать. Главное – только высоко не забираться и с разными небесными тварями не встречаться. Бери пример с дяди Сережи – у него только полезные знакомства.
– Обязательно возьму пример…

Сегодня идем клубиться.  Жираф говорит, что у него есть новая убойная дурь. Нюхнем не по-детски. И Клавка-давалка сегодня в ударе – сразу десяток чуваков обслужит и денег не возьмет. А еще Крот придумал мешать «крокодил» с «ацетоном», глюки после этого неделю держатся. Надо попробовать. 
Вчера приходил дядя Сережа. 
– Совеныш!– Закричал прямо с порога. – Я со знакомым профессором договорился. В институт тебя возьмут не глядя. Будешь даже повышенную стипендию получать. А после, когда закончишь, я тебя в нужно место пристрою – ты же у меня любимый племянник – будешь капусту лопатой грести. 
– Спасибо, дядя Сережа.
– Смотри, что у меня есть. Новая корочка! Удостоверение бывшего летающего ребенка. Это сейчас нужное дело. Конечно, летающие дети летать перестали. Но удостоверение дает дополнительные льготы, как жертвам левитационной мутации. Хочешь и тебе такую сделаю. А еще сейчас справка жертвы педофилов котируется.
– Не надо, дядя Сережа. 
– Как хочешь. Ну что, обратно в небо не тянет?
– Нет. Там нет ничего хорошего. К тому же там опасно – столько чуваков разбилось.
– Ну и правильно. Нечего мамашу пугать. Она из-за твоих полетов раньше времени поседела. Нужно взрослеть: карьеру делать, бабло рубить, и оттягиваться на правильных курортах.
– Верно, дядя Сережа…

Небо над головой похоже на огромную книгу, испещренную странными иероглифами. Говорят, в них записана вся мудрость этого мира, все законы вселенной, все константы. Нет, это не формулы. Формулы скучны, сухи и неинтересны. Формулы лишены разночтений – так и не иначе. Мир по формулам выхолощен. Но в небесной книге законы мироздания записаны стихами. Прикольно, да? Законы физики, химии, истории – законы бытия, написаны стихами. И есть те, кто может читать эти стихи, может кричать, шептать или петь. Вселенские стихи читают облачники. Читают воздушники. Поют холодные и теплые ветры, шепчут дожди. Эти песни подхватывают земные обитатели: птицы, звери, растения. И некоторые люди, еще не утратившие способности понимать этот язык. Говорят, эти люди могут летать, но  только тайком, не возбуждая подозрения у сограждан и государственных органов. Когда-то мог летать и я…

21 августа 2008 г.

Видения Луки.
 (фантастика)

В одном, средних размеров, кубанском районном центре жил себе, поживал Лука. Жизнь Луки трудностью и напряженностью не отличалась, жил, звезд с неба не хватал, о жене и детях не заботился, потому как давно сбежали они от него. Дети выросли,  успели внуков наплодить, сами, без помощи отца, отстроили свой семейный очаг, и папу вспоминали только раз в год – в день его рожденья, да и то дистанционно, в гости не заезжая. Но жизнь у Луки была интересной, наполненной всевозможными событиями, радостями и горестями, без всяких там стенаний по поводу неудавшейся семейственности. 
Лука уже давно не работал. Всем необходимым для жизни его снабжали старенькая, но бодрая и горластая мама, и друзья, приносившие выпивку и съестное на ежевечерние посиделки. А что еще для жизни надо? Двухкомнатная хатка имеется, кошка с собакой, телевизор со спутниковой антенной, иногда по вечерам в дом заскакивали побитые жизнью и водкой шмары – доступные женщины, удовлетворяющие желание любить. 
День у Луки начинался после полудня, когда он, с трудом открывал свои заплывшие глаза и нетвердой походкой выбирался на крыльцо. Дышал воздухом, курил, беседовал с котом и собакой, потом шел к холодильнику за пивом, пил пиво… Постепенно в голове возникали какие-то мысли, невыразительные идеи, и даже какое–то стремление к рефлексии. Хотелось размышлять о жизни, о политике, о продажности властей и глупости женщин. Но вторая бутылка пива действовала сильнее огнетушителя, и стремление к рефлексии моментально гасло.
Тогда Лука шел в огород, смотрел, как колосится перезрелая редиска, успевшая дать побеги, цветы и семена, как завязывается тучными вилками капуста, как хрустит картофельными побегами охамевший колорадский жук. Снова курил, снова о чем-то размышлял, чему-то загадочно улыбался. Стороннему наблюдателю казалось, что Лука медитирует, соприкасается с глубинными основами мирозданья, приходя к каким-то запредельным выводам или падая прямиком в нирвану. Но окончательно упасть в нирвану не позволяла пришедшая домой мама.
– Лука, – вопила она на всю округу хриплым голосом старой телефонистки, – ты почему капусту не полил?
– Сейчас полью, – бесцветно отвечал Лука и шел разматывать шланг.
– Лука, – командовала она, – теперь жука потравить не мешает.
– Потравим, – по-прежнему бесцветно отвечал маме Лука.
– Оболдуй ты, оболдуй, – корила Луку мама. – Через год пятьдесят лет стукнет, а как нежилец. Живешь себе, телик смотришь, да водку пьешь.
– Пью. А что, тебе мешаю?
Иногда такие разговоры выливались в ссоры, и Лука начинал орать. И тогда соседи узнавали, что и он обладает недюжинным голосом, способным сотрясти округу. 
Мама и Лука жили раздельно, в разных домах на достаточном расстоянии друг от друга. Пожилая женщина справедливо считала, что великовозрастному сыну необходима какая-то самостоятельность, поэтому на непонятные деньги приобрела маленькую хатку и кусочек земли, но контроль не ослабила и могла явиться даже среди ночи, чтобы распугать собутыльников или заскочивших на огонек шмар. 
– Оболдуй, ты, оболдуй, – сетовала мама громоподобным голосом. – Остальные мужики, как мужики, детей растят, внуков. Эх, дурой я была, когда позволила тебе жениться в семнадцать лет!..
– Что было, то прошло, – коротко отвечал Лука и шел в дом к холодильнику, где стояла третья бутылка пива.
Ко второй половине дня организм Луки приходил в норму. Он выбирался на улицу, осматривал окрестности, здоровался с соседями, с теми, кто по какой-то причине, не вышел на работу, коротко перебрасывался нечего не значащими новостями. В его сонных глазах пробуждался интерес к жизни, походка становилась уверенней, а ноги больше не волочились. Он даже мог рассказать кому-то из знакомых незатейливую историю о том, как он недавно самоотверженно и плодотворно «бухал», в компании «пацанов и разбитных краль». Больше порассказать было нечего.
Пообщавшись с народом, Лука уходил в хату, ложился на диван, включал телевизор и погружался в мир кино, спорта и всевозможных развлечений, дарованных недавно установленной спутниковой антенной. Перед его взором распахивался целая вселенная, лишенная границ и предрассудков, вселенная красивых женщина и богатых мужчин, вселенная шумных, но изящных скандалов, сияющее пространство образов, совсем не похожее на пространство его окружавшее. Глядя на этот чудесный мир, Лука тихо засыпал.
Вечером приходили друзья, соседские мужики одного с Лукой возраста, но, в отличие от него, отягощенные семьей и семейными проблемами. Лука оживал, разливал по стаканам принесенную друзьями «паленую» водку, нарезал закуску. Начиналась настоящая жизнь, наполняющая быт яркими впечатлениями. Под действием живительной влаги быстрее работало натруженное сердце, разогретая кровь быстрее бежала по жилам, да и скованные ленью мозговые извилины начинали шевелиться, порождая мысли  и идеи. 
– Мужики, – кричал громко обычно тихоголосый Лука, – слушайте меня!
И мужики слушали, не понимая словоизлияний хозяина дома, смысла произносимого и цели выброшенной в свет тирады. Потом начинали говорить гости, тоже не понимая сказанного. Да стоило ли тратить силы на понимание, если и так хорошо, если в маленьком сарайчике, где они сидели, было тепло и уютно, если в бутылках плещется любимое магическое средство, а на столе есть огурцы, кусок сала и ломоть хлеба. 
У всех гостей были дети, внуки, сварливые жены, постоянно требующие больших и малых благ, предпенсионная работа и опасность быть уволенным. У них был тяжелый труд на стройке и на ферме, были дома с холодильниками и кондиционерами, пластиковые окна и двери, пластиковая отделка прихожих, куры и кролики. Жены их считали дураками, дети – неудачниками, соседи – алкоголиками, начальники лентяями. А умные лысые аналитические головы из телевизоров именовали их электоратом и сетовали на непреодолимую склонность к алкоголю и тоталитаризму и невозможность модернизировать таких неподдающихся модернизации представителей. Но представителям было плевать на все это, сегодня они собрались вместе, чтобы выпить, закусить, поговорить. Домишко одинокого Луки был очень удобным местом для встреч и общения, единственной отрадой этих немолодых мужчин, уставших от безрадостного быта, задавленных властью жен и детей.
Иногда в гости заходили шмары – женщины, смыслом жизни которых было дарить мужчинам ласку. Эти дамы уже давно потеряли юную свежесть, привлекательность, а стыда они никогда не имели. Шли на шум небольшими группами, штуки по три, громко гогоча, пьяные, ничего не соображающие, ласку дарить не способные. Их смиренно принимали, кормили, поили, любви от них не требовали и даже домой провожали. Во всяком случае Луку несколько раз видели волочащим под руку какую-то бабу распутной наружности.
Но на шум могли прийти и жены гостей и даже мама Луки, и тогда веселый праздник превращался в шумную словесную схватку, «куликовскую битву» гендерных фронтов, матерь всех битв. Сторонним слушателям в эти минуты казалось, что вскоре вслед за воплями, нечеловеческим воем и громыханием разбиваемой посуды, несущимися из окон, из дверей понесут трупы, изуродованные и измочаленные. Что все жены, пришедшие отучать своих мужей от вредных привычек, убиты и расчленены, что их мужья тоже убиты и расчленены, а хозяина дома Луку вообще измельчили в котлетный фарш.  И что дом вот-вот запылает, подожженный в ходе гендерной битвы, а следом будут гореть и прочие жилища: соседние и далекие дома и сараи, коровники, свинарники и телятники, курятники и кроличьи садки. 
Но грохот стихал, крики замолкали, и гости Луки, ведомые под руки своими женами, покачиваясь, разбредались по домам. И не было никаких фаршей, расчлененок или целых трупов, трупов не было вообще. Даже синяков и побоев не было. Все расходились невредимыми, хотя и морально пострадавшими. Проходил день, другой, и привычная компания снова собиралась в доме Луки.
Но потом что-то случилось, что-то произошло, что-то странное, непонятное  и страшное, что-то, изменившее заведенный ход жизни, годами сложившийся распорядок. В один из теплых летних дней Лука вдруг завязал, перестал пить, перестал по-буддистски меланхолично обозревать огород и улицу, перестал принимать гостей, отводить домой пьяных шмар. Даже курить бросил (!!!), приведя в смятение друзей, подруг и соседей, до смерти напугав маму.
День, изменивший обычное течение жизни, начинался привычно, буднично, обыкновенно, не предвещая никаких бурь, катаклизмов, коловращений и потрясений. Лука проснулся, пошевелился в измятой постели, согнал пристроившуюся на груди кошку, успевшую напускать на волосатую грудь кусачих блох.  Почесывая искусанные блохами бока, Лука выбрался из кровати, обул стоптанные тапочки и в одних трусах отправился в огород.
В огороде все было в порядке: колосилась редиска, засыхала морковка, смачно догрызали картошку радостные колорадские жуки. Деловитый кобель, гуляющий по двору и улицам без всяких цепей и поводков, вырыл среди огурцов несколько глубоченных  окопов в полный профиль, видимо готовясь к долговременной обороне. Лука без эмоций посмотрел на жуков, морковку и справил малую нужду в собачий окоп, после чего пошел в дом за пивом. Пришел на кухню и застыл, ухватившись за край дверного косяка, чтобы не упасть.
Его блохоразводная кошка, наводнившая все простыни, одеяла и половики кусачими созданиями, его милитаристический пес, обустроивший в огороде эшелонированную линию обороны –  его домашние звери,  жившие до этого как положено кошке и собаке, теперь мирно сидели за его столом, на его стульях и без церемоний пили его пиво, по-человечески держа в лапах тяжелые стаканы. 
– Присоединяйся, Лука, – гавкнул кобель тоже по-человечески и фривольно подмигнул правым глазом.
– Да, – поддержала собаку кошка. – Садись с нами, пиво стынет.
Лука не знал, что ему делать. Не знал, как поступить: вешаться сразу или предварительно сходить к психиатру. Весь его мир, вся, выстроенная годами, система ценностей, понятий, представлений, в одно мгновение аннигилировалась, оставив после себя только яркую вспышку. Кто теперь он? Где он находится? Какое сегодня число? Множество вопросов пронеслось в голове Луки, но ответа он не находил.
– Мы так все пиво выпьем, – промурлыкала кошка, опуская длинные усы в пивной стакан.
– Хватит косяк подпирать! – Рявкнул пес. – Садись за стол.
Но Лука на приглашение не повелся и выбежал из дома.
Луку трясло. Дрожали руки, дрожали ноги, дрожала челюсть, а еще крепкие зубы издавали отчетливый лязг. А что происходило внутри, во внутренних, так сказать, органах, трудно передать. Все естественные стремления, докучающие человеку в обычной жизни, обострились самым неприличным образом, побуждая к  противоположным действиям. Хотелось и есть и пить, бежать и лежать, справить все формы нужды одновременно, орать и молчать, хотелось одновременно залечь в глубокое подполье и выставить свою беду напоказ, захотелось вдруг стать обладателем самой красивой и недоступной женщины, но при этом принять целомудренный монашеский постриг. 
– Что же делать? – Вслух задавал вопрос Лука, бегая туда-cюда вдоль стены хаты.– Это «белочка»! Допился.
Взглянул в окно: может, закончился бред. Нет. Кошка с собакой все еще дуют пиво и дожирают вяленую тарань. 
– «Белочка»! – Простонал Лука, именуя нежным словом известную всему миру белую горячку. – Допился… Стоп! Да я же не пил вчера! Пиво не в счет. Бухали мы позавчера. Значит, просто с ума сбрендил. 
Быть сумасшедшим не хотелось. Такой диагноз – верная погибель, это все равно, что заболеть сифилисом, нетрадиционной половой ориентацией или податься в либералы. Соседи коситься станут, мужики в гости приходить перестанут, даже шмары такого испугаются. Полный бойкот и попрание дружбы. Одиночество! Останется коротать жизнь с мамой и кошкой с собакой, которые дуют твое пиво,  жрут тарань и говорят человеческими голосами.
Лука еще несколько раз прошелся вдоль стены, посмотрел в окно – собака и кошка пьют пиво. 
Походил еще. Посмотрел – сидят, пьют пиво, счастливые, захмелевшие, и травят свои звериные байки. 
Тогда Лука выбежал на улицу, не столько за помощью побежал, столько с целью проверить свою адекватность. Скажут соседи или прохожие: ты кретин, складывай лапки и сдавайся на милость психиатрам. Не скажут – можно собаке с кошкой хвосты накрутить, уши в узлы завернуть, отправить на цепь или ловить мышей и пить после этого пиво самостоятельно без таких хвостатых собутыльников. 
Как назло, улица оказалась безлюдной – все на работе, бабки-пенсионерки в огородах копошатся. Спросить про свою нормальность не у кого. Лука побежал по улице, пытаясь найти людей, чтобы поддержали его ласковым словом, развеяли гнетущие сомнения,  и нашел, но не людей, а милиционеров! Пара сотрудников патрульно-постовой службы шлялась по улице в надежде найти какого-нибудь забулдыгу. 
В последнее время, эти хранители порядка и всех человеческих добродетелей в серых мундирах  в изрядных количествах стали заблудать в  его края. От воров,  грабителей и наркоторговцев они практически не спасали, но на детей и алкоголиков нападали, составляя протоколы по десятку на одного человека, и нотации про нравственность читали с мудрым выражением тупых физиономий. Встречаться с ними Луке не хотелось.
А когда Лука присмотрелся повнимательнее, у него пропало желание даже просто проходить мимо. Двое сотрудников, взявшись за руки, танцевали танец маленьких лебедей под музыку Чайковского, льющуюся из мобильного телефона. Лица обоих были блаженными и одухотворенными, охваченными неземным восторгом.
– Или мне это кажется, или умом тронулись и они, – решил Лука и поспешил повернуть на другую улицу.
По другой улице, грохоча и пуская клубы пара, шел паровоз, хотя в прежние времена никаких рельсов, паровозов, железнодорожников и стрелочников здесь не замечалось. Не замечалось здесь и желающих на паровозе прокатиться. А тут катит себе дымящееся чудо, давно выведенное из эксплуатации, по причине шумности, неэкологичности и отсталости, гремит, молотит шатунами, давится громкими гудками. Следом за паровозом чередой тянутся вагоны, с людьми, грузами, какими-то стройматериалами. Пассажиры лениво пялились на Луку, Лука пялился на пассажиров.
– Точно «белочка»,– повторил Лука, и побежал быстрее.
Ему давно так не приходилось бегать, он даже позабыл, что некоторые люди прибегают к такому быстрому, но утомительному способу передвижения. Это в прежние времена: в сопливом детстве, юности, молодости и ранней зрелости, он периодически придавался бегу, когда убегая, когда догоняя или спеша по своим важным делам, но теперь к пятидесяти годам он эту способность растерял. А тут такая скорость, такая прыть, такое самоотверженное перебирание ногами, такой могучий конский топ, вырывающийся из-под каблуков! Не замечая, Лука развил порядочную скорость и бодрым аллюром вылетел на центральную площадь…
Остановился, огляделся. Родной городишко, районный центр, знакомые дома. Паровозы, танцующие милиционеры, говорящие собаки не наблюдаются. Не замечены поблизости и говорящие кошки. Зато колонным фасадом высилось здание библиотеки. Туда Лука и заскочил.
Где искать мудрости, как не в библиотеке? Где хранятся книги, источники всевозможных знаний, на все интересующие обывателя темы? Там, в этом старом здании, ставшем библиотекой в силу стечения политических обстоятельств, только потому, что пришедшие  в девяносто втором году к власти демократы не смогли найти подходящего помещения и отдали библиотеке здание райкома партии. 
Лука быстро взбежал по обшарпанной лестнице на второй этаж, открыл первую попавшуюся дверь и оказался в компьютерном зале. Мерцали сиреневым светом многочисленные мониторы, жужжали кулеры, какие–то молодые люди вперили свои покрасневшие глаза в пестрые экраны, пытаясь выловить крупинки информации. Лука затравленно огляделся и плюхнулся в ближайшее пустующее кресло.
– У нас платные услуги, – из темного угла на свет выбралась неопределенного возраста и цвета женщина, библиотечная мышь, давно распрощавшаяся с мечтами о замужестве: огромные очки с толстыми линзами и средневековой оправой, небрежно зачесанные немытые волосы, платье времен Анны Карениной. – Сорок рублей – час, без разницы интернет это или просто документ набрать.
Интернет! Лука слышал, что это достижение цивилизации может ответить на многие вопросы, но большинство людей, его уже несреднего возраста ищут здесь порнографию. «Попытать счастья, что ли? Не в порнографии. Вдруг найдутся ответы на его вопросы».
– Сорок рублей? – Лука полез в карман и отыскал в нем четыре смятые десятирублевые бумажки. – Держи, красавица.
«Красавица»,– невыразительно заулыбалась, показав неровные зубы, приняла деньги и стала выписывать квитанцию.
Лука повертелся во вращающемся кресле, глянул на монитор, осторожно огляделся по сторонам. Справа от него сидел какой-то длинноволосый юнец лет этак пятнадцати и бегло молотил пальцами по клавишам, ловко и умело.
– Эй, парень, – робко обратился к нему Лука.
– Чего? – Спросил юнец неожиданно детским голосом.
– Да помощь нужна. Хочу узнать, что означают видения.
– В смысле?
– Ну, видения. Бывают же люди, у которых видения случаются.
– Ты, что ли? – Спросил юнец, используя непочтительное местоимение.
– Знакомый,– неопределенно ответил Лука.
– Хорошо,– благосклонно улыбнулся юнец, демонстрируя железные брекеты на зубах.– Видения, говоришь?
– Видения.
– Ви-де-ния, – юнец набрал слово в поисковой строке «Гугла» и получил кучу ссылок: «Видения, они же глюки – обман восприятия».
Такой вариант Луку не удовлетворил, он требовал безотлагательного посещения психиатра. «Видения, как повествовательно-дидактический жанр?..» Это тоже ничего хорошего не сулило. Повествуй ты дидактически о своих видениях, тоже у психиатра окажешься – люди тебя неправильно поймут.
А потом пошла информация, сразу же возвысившая Луку в его глазах. Видениями страдали многие святые: святой Евстафий, святой Антоний, пророк  Иезекииль, святой Ромуальд, святой Иоанн Кронштадтский. Святой Августин тоже кое-что видел, с  пользой для современников и всего прогрессивного человечества. Однако все они видели или ангелов или Богородицу, или, на худой конец, черта. Но нигде не говорилось о говорящих собаках, паровозах и танцующих милиционерах.
– При помощи видений Господь разговаривает с людьми, – уверенно заявил юнец.– В них всегда имеется какой-либо смысл.
– Спасибо, – поблагодарил мальчика Лука и пошел прочь из библиотеки, смысл искать.
Шел по запруженным людьми центральным улицам, озирался по сторонам, в поисках видений, и не находя новых, осмысливал прошлые: где логика, в чем смысл?
Нет ни логики, ни смысла! Говорящие кошки и собаки с алкоголистическими наклонностями – это говорящие кошки и собаки с алкоголистическими наклонностями, никакого посыла от высших сил в этом видении нет. Как нет никакого тайного смысла в пляшущих милиционерах, а паровоз – это просто паровоз, хотя никто не знает: за каким чертом он в наших краях объявился.
Продолжая так безрадостно размышлять, Лука дошел до своего дома.
– Лука, помоги! – Услышал он истерический призыв.
Какой-то мужик, бородатый, неопрятный, одетый в странные одежды домашней выкройки: холщовые штаны, холщовую рубаху и (подумать только!) лапти, тащил куда-то его говорящего кобеля.
– Спаси меня, Лука, – вопил кобель, вывалив вот ужаса красный язык.
– Мужик, ты чего? – Грозно спросил садиста Лука. – Отпусти мою животину.
– Му-му, – ответил Луке мужик и округлил глаза. 
– Герасим? – Спросил Лука, вспомнив прочитанную в школе историю.
– Му-му,– утвердительно ответил мужик.
– Да не Муму я! – Крикнул кобель. – Шарик меня зовут, зуб даю.
– Му-му,– настаивал Герасим.
– Лука, ну чего стоишь, мямля ты такая? – Крикнул кобель. – Сейчас утопят меня, и моя смерть будет на твоей совести. 
– Герасим, отпусти кобеля! – Потребовал Лука.
– Муму,– ответил мужик и в его голосе явно слышался отказ.
Что делать, в челюсть бить? Но мужик был не из тех, кого можно было свалить одним ударом: широкий, крепколобый, кулаки, что молоты. Такой зарядит обратно – будешь до утра под забором валяться.
– Гля, мужик! – Нашелся Лука и показал пальцем на прогуливавшуюся неподалеку соседскую собачонку. Собачонка породы пекинес принадлежала жене главного местного бизнесмена, сиречь бандита, которого ни Лука, ни все прочие терпеть не могли.
– Му-му! – Обрадовался мужик. Пекинес на роль Муму-утопленницы подходил лучше, и возрастом и полом и аристократическим происхождением.
Отпустив беспородного, кривоногого Шарика, Герасим бросился ловить пекинеса. Пекинес убежал на другую улицу, Герасим убежал следом.
– Долго же ты меня спасал! – Недовольно рявкнул Шарик, не выражая особой благодарности. – Пошли домой, я жрать хочу.
Пес ушел домой, Лука пошел следом. 
Ночь Лука провел неспокойно, размышляя; напрягал мозги, пытаясь понять суть происходящего и пути выхода. Непутевая жизнь промелькнула, как один день: детство, юношество, юные подруги, которых он когда-то любил; комсомол, перестройка, демократия, нищета, Чубайс со своими ваучерами. Ни на одном из этих жизненных этапов Лука не совершил ничего путного. Была жена, поначалу красивая, а потом сварливая, которую он благополучно выгнал. Была работа, коллеги по этой работе, собутыльники. Они тоже остались в прекрасном далеко. Была суетливая, пугающая неожиданностями жизнь, неуютная, непредсказуемая. Потом пришел покой. Собака, кошка… водка. Приходящие друзья, приходящие подруги и уютное одиночество.… Но не было на этом жизненном пути ничего такого, что могло спровоцировать сегодняшние проблемы. Идиотов и дебилов в роду отродясь не было, не было героев-стахановцев, революционеров-ниспровергателей, горланов–бунтарей. Не было даже купцов или дворян, наличие которых стало модным и актуальным. Были простые работяги, не отягощенные излишками ума и фантазии, но с Богом, дьяволом, духами и прочими потусторонними представителями никто не разговаривал. Можно было, конечно, порадоваться своей исключительностью, но радоваться что-то не хотелось. 
Уже утром, перебрав в уме множество самых фантастических вариантов и не найдя безопасного выхода, Лука решил идти к психиатру – сдаваться. Собрал и аккуратно выгладил нижнее белье, сложил в сумку гигиенические принадлежности, документы, запас еды на первый день, блок «Нашей марки», и, повесив сумку на плечо, двинулся в сторону больницы. 
Городок жил своей суетной жизнью: спешили по своим делам разодетые работницы всевозможных бюрократических контор, встречались друг с дружкой, обменивались сплетнями, сетовали на безденежье мужей; бежали вприпрыжку опаздывающие на занятия школьники; тащились, тоже на занятия, сонные студенты техникума, обеспокоенные ранним подъемом. Торговки уже обжили скромненький базарчик возле здания кинотеатра, разложили на лотках зелень и жареный арахис, состроили добродушные мины на своих недобродушных физиономиях.
В этой утренней толпе не замечалось никаких странностей и необычностей, никакие видения не донимали Луку, и ему даже стало казаться, что вчерашние события ему только приснились. Лука замедлил свой шаг, решив повернуть обратно, и перед тем, как повернуть, посмотрел направо… Зря он так посмотрел, не нужно было, просто бы прошел мимо, дошел бы до больницы, постоял бы у входа и пошел бы домой, пить водку.
В той стороне, куда он так опрометчиво посмотрел, плыл посуху огромный океанский пароход с четырьмя трубами. Трубы дымили, машины громко клокотали, на палубе играл духовой оркестр, и танцевали веселые люди в нарядах времен модерна. Прохожие на плывущий корабль внимания не обращали, шли себе по своим делам, не застывая с открытыми от ужаса и изумления ртами, не пытались убежать или вызвать соответствующие правоохранительные органы. По их поведению Лука догадался, что корабль видит только он, что это бред, и к психиатру идти нужно.
Застонал Лука, всхлипнул громко, стер с лица налипший пот и бегом в больницу.
Имя врача ему сразу же не понравилось: доктор Даун Петр Натанович – значилось на табличке.  Сразу почему-то представился уродец, больной синдромом Дауна, круглолицый с маленькими глазками и полуоткрытым ртом, пускающим слюни. Идти к такому на прием не хотелось. Как назло и очереди нет, пусто возле кабинета. Это по соседству столпились возле приемной окулиста подслеповатые бабки, выясняли: кто за кем стоял, а кто за кем не стоял, постепенно переходя на персоналии. А здесь никто не порывался встать в очередь, поговорить о насущных болячках, посетовать на нездоровую жизнь. Почему-то никто не желал лечиться в психиатра Дауна. 
Вздохнув глубоко, как перед прыжком в воды, Лука открыл дверь.
Психиатр Даун на больного синдромом Дауна совсем не походил. Это был высокий красивый мужчина, лет этак пятидесяти, с бородкой и стрижкой « а ля Николай Второй». Глаза внимательные и ласковые, губы тронуты доброй улыбкой. Напротив психиатра, закинув ногу на ногу, восседала сексапильная медсестра, внешностью больше подходящая для рекламы косметики. Сексапильная медсестра сексапильно пережевывала жевательную резинку яркими губами и даже покачивалась из стороны в сторону, поглощенная этим занятием. Покачивания тоже выглядели призывно и сексапильно. 
– Доктор, я к вам, – обреченно проговорил Лука.
– Ну что ж, проходите, – добродушно улыбнулся доктор Даун.
Лука вошел и осторожно присел на краешек стула.
– Слушаю вас, – ласково сказал доктор Даун.
– Я… умом тронулся, доктор. – Обреченно проговорил Лука.– Сбрендил, короче говоря.
– Да вы что говорите! – Обрадовался доктор и озорно подмигнул медсестре со жвачкой.– Смотри-ка, Леночка, впервые вижу человека, самостоятельно ставящего себе такой неутешительный диагноз.
– А то, – односложно ответила медсестра.
– Ну-с, и в чем ваше сумасшествие выражается?
– Доктор, у меня видения. Я кое-что вижу, что видеть не должен, – простонал Лука.
– Например?
– Например. У меня кошка с собакой по-человечьи разговаривают и вчера мое пиво выпили. 
– Все, подчистую?!
– Ага. Они меня звали, а я побоялся.
– Это зря. Друзей надо уважать.
– А еще я на нашей улице паровозы и пароходы вижу. А еще двух ментов видел, то есть милиционеров, они балет Чайковского танцевали.
– Сейчас самое время балет танцевать. У них, как у журавлей, есть периоды танцев,– усмехнулся доктор Даун. – И это все?
– А что, мало? – Простонал Лука.
– Навязчивые идеи у вас имеются?
– Это как?
– Ну, мир изменить не желаете?
– Зачем, он и так хорош?
– Общенародное счастье всем и каждому причинить не порываетесь? Спасти людей от кровавой тирании не думали?
– Нет.
– Так, голоса в своей голове не слышите, ну в смысле, Бог или черт вам ничего не нашептывают? Не требуют кого-нибудь убить или ограбить?
– Нет, доктор.
– Никто вас не преследует?
– Никто. А, доктор, – вспомнил Лука.– Моего кобеля Шарика Герасим преследует. Он его за Муму принял и утопить хотел.
– А, да, читал-читал, про Муму и Герасима. Но посторонних голосов вы в своей голове не слышите?
– Нет, доктор. Только вижу, черт знает что.
– В негативизм, мутизм или ступор вы не впадали?
– А что это? Может, впадал. Я бывало, когда напьюсь, могу и в ступор впасть. А в мудизм?... Слово больно некрасивое. 
– Медицинский термин,– рассмеялся доктор Даун.– Наполеоном, Гитлером или Чубайсом себя не считали?
– Нет.
– Тогда почему вы решили, что вы сумасшедший?
– Но видения, доктор: корабли, паровозы.
– Подойди к окну,– приказал Луке доктор Даун, неожиданно перейдя на «ты». 
Лука смиренно подошел.
– Что ты там видишь?
Лука посмотрел. С высоты третьего этажа открывался живописный вид на центральные улицы его родного городка, на здание администрации и гостиницу, а за гостиницей по земли, аки по воде, плыл огромный океанский пароход с четырьмя дымящимися трубами.
– Так что ты там видишь? – Повторил вопрос доктор Даун. – Не стесняйся.
– Пароход,– обреченно ответил Лука.
– Вернее даже – «Титаник», – уточнил доктор Даун. – Лена, а ты что видишь?
Лениво жующая медсестра лениво посмотрела в окно.
– «Титаник», – лениво ответила она. – Он всегда в это время проплывает. 
– Вот видишь, – оживился доктор Даун. – Ни я, ни Леночка сумасшедшими не являемся, но мы тоже этот пароход видим. И многие его видят, только никому про это не говорят. Ты сказочку про голого короля помнишь? Ведь что король голый видели все, но только ребенок сказал это. Но то ребенок, он несмышленыш. Если бы это сказал взрослый, его бы начали лечить! Сдали бы в Бедлам и сделали полным идиотом. Если ты что-то необычное видишь – это не сумасшествие. Сумасшествие – это когда ты необычное делать начнешь. Тогда мы за тобой приедем и лечить начнем. Иди-ка домой и ни о чем не беспокойся. Живи себе, пивом с собакой и кошкой делись. Главное, не кричи на всю округу, когда они с тобой заговорят….
Не чуя ног, Лука побежал домой. Бежал, веселый, свободный, не страдающий никакими психическими отклонениями. «Это ж надо, паниковал, истериковал, шизоидом себя считал, а на деле все просто: не тот дурак, кто на самом деле дурак, а тот, кто свою дурость на обозрение выставляет. Молчи, сопи в тряпочку – за умного сойдешь».   По дороге он заскочил в магазин, купил двухлитровую бутылку пива для собаки с кошкой, а для себя  две литровые бутылки водки, и закуски купил на оставшиеся деньги. «Напою кошку, напою кобеля, мужики придут, их тоже напою. А вечером придут шмары, напоим и их и немного поиграем в любовь. Нужно будет завтра колорадских жуков потравить и капусту полить, а то мамаша начнет скрипеть: Оболдуй ты, оболдуй!»...
Где-то за горизонт уплывал по земле «Титаник», дымя своими трубами. Лука теперь видел только его жирную корму и шлейф черного дыма. На корабле по-прежнему играла музыка, веселились беспечные люди, но впереди уже вставали очертания грозного айсберга.
Никто на корабль не смотрел, никто не вскрикивал, никто не порывался обратить на корабль внимания или предупредить пассажиров о грозящей опасности, и только какой–то малыш по–детски непосредственно тянул в сторону уплывающего корабля свои маленькие ручонки...

28 сентября 2009 г.

Дождь над городом
   (апокалиптика)

Над городом шел дождь. Могучим, подавляющим сознание потоком, водопадом, стирающим окружающую действительность. Из висящей над миром тяжелой тучи, похожей на гигантский дырявый бурдюк,  неслись к земле серые потоки воды, бились об крыши домов, об асфальт шоссе, об цветную плитку площадей. Город захлебывался, город тонул: тонули люди, тонули  серые воробьи, тонули голуби, бродячие собаки и бездомные кошки. Тонули цветы и трава на газонах. Деревья чахли, лишенные солнца, и тоже тонули. Исчезли все прочие звуки, заглушенные шумом дождя и журчанием бегущей по асфальту воды. Вечный, бесконечный, безудержный дождь. Дождь на все времена. Стихия стихий. Дождь как абсолют, как философская категория. Ирреальная константа. Что может быть скоротечнее и переменчивей дождя, но этот Дождь стал компонентом мироздания, как небо, как земля, как жизнь и смерть….
Максимов долго стоял у окна и глядел на тонущий в дожде город. С десятого этажа картина вселенского потопа выглядела тревожно и пугающе. «Месяц непрекращающегося ливня, месяц потоков и потопов. Страшно». Но за спиной, в уютной, дорогой, недавно купленной и модно обставленной квартире, горел ласковый свет, играла тешащая слух музыка. Жена смотрела телевизор, сын играл на компьютере в какую-то отчаянную «стрелялку». Все как всегда. Максимов отошел от окна, задернул жалюзи и очутился в знакомом мире, привычной, управляемой вселенной. В этой вселенной все предметы находились на своих, предназначенных только им местах, все персонажи, все герои вселенной выполняли давно определенную функцию.
Вот голубой британский кот, лежит себе прямо на шкафу, на стопке гламурных журналов, уткнул нос в лапку и сопит с искусством автомобильного насоса. Кот ценный редкопородистый, дорогой, нелюбимый, потому что нагл и многогадящ. Вот сами гламурные журналы – отрада для глаз и отдохновение для женской души. Кактус – дорогущий, зараза, – модный, купленный в рассрочку, по словам жены какой-то особенный, но безмерно колючий. Черная кухонная мебель, самая модная с нанопокрытием, фрактальным напылением и кибернетическими компонентами – дорогой эксклюзив. Тумбочка из очень дорогого пластика, непередаваемого раскраса, меняющего цвет в зависимости от настроения хозяев. На тумбочке Книга, не книга, а Книга,  букинистический раритет – прижизненное издание Папюса. Книгу, как и журналы, читает жена, уже несколько лет подряд, ежедневно, безостановочно, по полстраницы в день.  
Большую часть стены занимает телевизор, жидкокристаллический, самая последняя модель самой престижной фирмы, по цене сравнимый с кактусом. Когда жена не читает Книгу или последние рецепты салатов в гламурных журналах, она смотрит телевизор. Иногда приводит подруг, посмотреть вместе последний сериал. Тогда гостиная наполняется завистливыми стонами: «Какой телевизор!», «Какое крутое платье у этой актрисы!». В такие вечера Максимов удалялся на кухню и смотрел телевизор поменьше – на четверть стены. Но были и дни футбола, не терпящие возражений и возмущений, дни сладострастной мести за попранное мужское достоинство,  и тогда уже жена смотрела телевизор на кухне, возмущенная, обижено пыхтящая. 
Сын Максимовых телевизор обычно не смотрел – ему хватало компьютера. Вот он сидит, пухлый, розовощекий, с тремя жирными складками на подбородке, толстыми, свисающими к шее щечками и удивленными глазками и истребляет при помощи компьютерной мыши каких-то инопланетных гадов. Обе руки забинтованы – одну подрал кот, другую кактус. Но радость на детском  лице недетская, враги побеждены, раны на руках заживают, а приглашенные на дом репетиторы решат все школьные задачи. 
– На, на! Получи!– Вопит Максимов-младший, пугая маму и возмущая папу.
– Не кричи так, Мишенька, – назидательно говорит Максимова. 
– Еще раз взвоешь, уши надеру! – Пообещал Максимов.
– Нельзя разговаривать с ребенком в таком тоне, – предупредила  Максимова.– У него будет нервное потрясение, которое скажется на его дальнейшей жизни. 
– Ничего с ним не станется ,– объявил Максимов.
– Станется. Не ты его три раза в неделю к детскому психологу водишь. Ты с ребенком вообще не занимаешься, безотцовщиной растет, – и отчетливая, старательно выдавленная слеза скатилась по гладкому лицу госпожи Максимовой. 
– Вот еще!
– Да-да.
Тема безотцовщины в их семейных конфликтах превалирует. В последнее время госпожа Максимова усиленно смотрит психологические телепередачи, где вовсю муссируется тема несчастного детства, детского одиночества и всевозможных сексуальных потрясений, способных испортить дальнейшую карьеру подрастающему чаду.  Такие программы сильно нервируют госпожу Максимову, заставляя ее искать у ребенка разные психические отклонения и находить в превеликом количестве. Для лечения этих отклонений имелся собственный психолог, человек сострадательный, получающий за свое сострадание изрядный гонорар. 
Кроме того у Максимовых были: семейный психоаналитик, стилист, специалист по фэн шую, дантист, юрист, тренер по похуданию, и несколько репетиторов для сына. Все эти специалисты стоили дорого и проделывали в семейном бюджете дырки, дыры и дырищи разных форм и размеров.
Давно поняв бессмысленность всяких споров с женой и тщетность аргументов, Максимов не стал продолжать дискуссию и ушел на кухню к своему телевизору, смотреть фильм про бандитов. А там феерия погонь, взрывов, череда убийств и реки крови. Количество трупов не поддается исчислению, а вывороченные наружу части тела добавляют некрофильскую эстетику в общую канву. 
Максимов за общей канвой не следил, да и вообще не размышлял над сюжетом.  Главное – ощущение нешуточного драйва, поток адреналина, струящийся из надпочечников в загустевшую от переедания кровь. Максимову было приятно представлять себя на месте главного героя: редкостного ублюдка без страха и упрека, способного без жалости, по-садистски изощренно расчленить недоброжелателя. Фильм принес душевное успокоение, некоторую уверенность в своих силах.
Утро. Безликая серость за окном и дождь, дождь, дождь. Казалось, этот дождь существовал вечно и будет существовать до скончания времен.  Дождь перестал быть просто стихией, непогодой, это была вселенская данность, к которой все вскоре привыкли. Телевизионные прогнозы погоды, дикторы –  всевозможные расфуфыренные девочки, суетливые юноши и брутальные мужчины в военных мундирах, интернет-сайты твердили одно и то же – дождь, без изменений, прояснений, надежд на ясную погоду. Дождь, и все тут. 
Все семейство Максимовых поднялось с постелей и дружно засобиралось: кто на работу, кто в школу. Суета, гам, обмен оскорблениями и обвинениями, вспышки немотивированного гнева, и завтрак, спустя час вызывающий приступы гастрита. Все как всегда, без всяких изменений и новшеств, на протяжении пятнадцати лет. Сынок, родимый и любимый колобочек, перекатываясь по комнате отчаянно скулит, выискивает у себя несуществующие болячки, позволяющие избежать школы. Госпожа Максимова пищит на повышенной ноте, требуя внимания и успокаивая сына. Сам же глава семьи, ревет ужаленным медведем, требуя порядка и уважения к его проблемам. Даже голубой кот что-то требует, ерзает под ногами, скрипуче завывая, когда кто-нибудь из семьи наступает на его драгоценный хвост. Не утро в благопристойном семействе, а паника на блошином рынке. 
Наконец все улеглось. Господин Максимов забрался в свой автомобиль; госпожа Максимова в свой, воткнула в малоразмерное детское кресло тушку своего сына и хлопнула дверцей. Все разъехались. В квартире остались  один голубой кот с отдавленным хвостом и кактус. 
До работы Максимов не доехал. На одном из перекрестков двигатель вдруг озабоченно чихнул и затих, все попытки реанимировать машину, отчаянные и цветистые выражения, удары кулаком по рулю и пинки ногами по колесам результата не принесли. Отключился и мобильный телефон – верное средство, чтобы позвать на помощь в безвыходной ситуации, выдал какой–то жалкий предсмертный писк, мигнул радужным огнем дисплея и сдох, не отзываясь на прикосновения. Господин Максимов вышел из машины и пошел на работу пешком….
И вот тут все началось. Доселе было простое повествование, ожидаемое и скучное, без особых сюжетных поворотов. Ну, живет средняя семья из среднего класса, надежа и опора капитализма, живут себе, сына растят, товары покупают, раскручивая шестерни купли-продажи. В отпуска по экзотическим странам мотаются, впечатления на видеокамеру записывают. Блоги, гламурные журналы, тренажеры и модные диеты в тщетных попытках похудеть. Жизнь как жизнь. Без невообразимых всплесков эмоций и экзальтаций, протуберанцев творческих озарений, напряженных поисков собственного предназначения. Работа – дом, дом – работа. Поездка к родителям раз в полгода, 3D–кинотеатр – раз в месяц. Маятник жизненных часов мотается туда-сюда с давно заданной амплитудой, шестерни щелкают, отсчитывая дни и годы, пружины напряженно гудят. И вдруг все изменилось, разбилось в прах, перекорежились привычный ход событий и порядок вещей. Господин Максимов вышел из машины в город, в дождь, в мир.
Он шел, шел, шел, намокая, промокая, размокая:  Ясон, Одиссей, Магеллан, Афанасий Никитин, Колумб, Миклухо-Маклай, Амундсен. Одинокий человек в чужом, чуждом, негостеприимном мире, вдалеке от квартиры, модной кухни, модных журналов, модного кактуса и модного кота. Мокрый человек в мокром городе. 
У стен домов, в тщетных попытках защититься от дождя сидели и стояли бродяги: бомжи, клошары, поберушки, юродивые. Целые толпы бомжей, тысячи бомжей, рассредоточившиеся вдоль стен. Мужчины, женщины, дети в жалком отрепье, грязные, некрасивые, дурно пахнущие. Они не просили подаяний и только сочувственно смотрели на мокрого Максимова, а мокрый Максимов сочувственно смотрел на бомжей.
«Не может быть, чтобы было столько бездомных, – размышлял Максимов. – О них по телевизору и интернету ничего не говорят. Говорят о продажных чиновниках, маньяках-детонасильниках, вампирах, оборотнях: в погонах и без; о сексуальных забавах всевозможных звезд. А о бомжах, к тому же в таких немыслимых количествах молчат».
«Это лентяи, – догадался вдруг Максимов. – Они не хотят работать, не хотят зарабатывать, вырожденцы-дегенераты». Это решение принесло успокоение, и Максимов перестал жалеть бездомных. 
– Эй, Максимов, – окликнул Максимова один из бродяг, грязный, мокрый,  в промокшем порванном пальто.
Максимов остановил свой бег, резким движением вытер лицо, близоруко пригляделся. Узнал. Бывший коллега, да что там коллега, бывший начальник отдела в котором работал тогда Максимов. Был начальником, чем-то руководил, задания и приказы давал, потом как–то исчез. Никто этого исчезновения не заметил, только кое–кто в отделе спустя месяцы вдруг отметил, что вместо прежнего у них новый начальник, которого вскоре сменил следующий. 
– Как поживаешь, Максимов? – Спросил бродяга.
Максимов наморщил лоб, чтобы вспомнить имя бывшего коллеги. Но вспомнить не мог.
– Да неплохо живу, – ответил Максимов неприязненно.
– А я…, сам видишь как. Дом у меня потопом смыло. Квартиру разрушило. Машину раздавило. Жену и дочерей водой унесло – не нашли. Собаку, помнишь: какая у меня собака была, редчайшей породы – муди. Столько наград на выставках взяла, неплохой доход щенками приносила, так ее от голодухи съесть пришлось. Вот что потоп с людьми делает.
– Потоп? – Удивился и озадачился Максимов. – Какой потоп?
– Разуй глаза, Максимов. Потоп! Вселенский потоп! Откуда, думаешь, здесь столько бездомных. У них дома водой смыло. Город тонет!
Максимов посмотрел по сторонам, взглянул на город, на шеренги выстроившихся вдоль домов бомжей, на проносящиеся мимо машины, на мерцающую веселыми огнями неоновую рекламу и не поверил. По телевизору ничего про всемирный потоп не говорили, в интернете ни слова, на бирже, которую Максимов курировал по долгу службы, безудержный рост и неприкрытая эйфория. Прохожие с зонтиками бегут по своим делам, стараясь не смотреть на бездомных, и паники в их движениях не наблюдается. В ближайшем углу какая-то однополая парочка нежно целуется, не замечая прохожих, бездомных, дождь. Из недавно просмотренного всей семьей блокбастера Максимов знал, как выглядит настоящий всемирный потоп, какие разрушения он приносит, какую панику и жертвы вызывает, а здесь – какой потоп? – дождь, и все тут. 
– Нету никакого потопа! – Объявил Максимов.
– Ну и дурак! – Ответил на это бродяга. – Чеши на свою работу. Но не надейся, что беда тебя минует. 
Максимов, нагнув голову, побежал дальше, а безымянный бомж глумливо хохотал ему вслед. 
«Врет, гад, – размышлял на ходу Максимов. – Неудачник, лузер, никчемная пустышка, паникер! Нету потопа, нету, нету! Есть дождь! Всего лишь дождь, не больше!»
Но холодок сомнений в душу закрался.
А вскоре Максимова окатило и волной ужаса, когда откуда-то сверху ему под ноги свалилось человеческое тело, разбросав вокруг кровавые ошметки. Максимов перепугано заорал. Сразу же несколько прохожих остановились возле него любопытно разглядывая тело.
– Чувак обделался, – глумливо констатировал какой-то юнец справа от Максимова. Юнец был одет в черную мокрую куртку, из–под капюшона которой выглядывало остренькое личико, расписанное демоническим макияжем и разукрашенное устрашающим пирсингом. – Не бзди, старик, это же «летающая бабушка».
– Кто? – Удивился Максимов.
– Ну ты даешь, чел! – Восхитился второй юнец. – Ты что, ничего про летающих бабок не знаешь?!
– Ничего,– промямлил Максимов, разглядывая труп, действительно оказавшийся телом старой женщины, в домашней белой рубашке, с распущенными седыми волосами.
– Откуда ты такой взялся?
– Ну что вы к мужику привязались, – осадил юнцов третий зевака. – Он ничего не знает.  По сторонам, мужик, смотреть нужно, чуть-чуть повыше монитора компьютера. Это уже с месяц продолжается. Никто не знает, почему. Старушки разные стали из окон выбрасываться. Именно старушки и именно из окон. Залезут на крышу или на балкон и сигают вниз, головой об асфальт. Никто не знает, почему это происходит. Дедушки не прыгают, сами дохнут от инфарктов и инсультов, а бабки, как перевалит за семьдесят, быстрехонько на крышу лезут. Заметь, не вешаются, не травятся, а разбиваются. Летать, видите ли, им захотелось. 
– Но в новостях об этом не говоря.
– В новостях о многом не говорят. 
Вокруг трупа собралась небольшая толпа. Многие фотографировали тело мобильными телефонами, фотографировали себя на фоне трупа, друзей и знакомых на фоне трупа. Никто не порывался вызывать милицию – скорую вызывать было бессмысленно – никто не горевал, не паниковал. Видя такое благодушие, успокоился и Максимов.
– Именно бабки? – Переспросил он собеседника.
– Только бабки. Залезут на крышу и… фьють, рыбкой вниз. 
– Неприкольно шлепнулась, – прокомментировал пирсингованный юнец. – Вот недавно бабка на ментовскую машину свалилась, вот была умора! Крышу машины смяло. А саму бабку на части разнесло. Менты перетрухнули, попадали на землю и автоматы выставили – решили, что их подорвал кто–то.  А эта бабка, просто упала, без разделения. Пошли отсюда.
Юнцы ушли, стал расходиться и прочий люд, невнятно комментируя происшедшее. 
– А что с телом делать? – Спросил Максимов.
– Службы специальные есть, они трупы и подбирают, – ответил кто–то.
Видя, что народ на происшедшее никак не реагирует, перестал реагировать и Максимов. Успокоился и побежал дальше – до начала рабочего дня осталось совсем немного времени, а начальство прогулы не терпит….
Бежал, спотыкался, падал, поскальзываясь в грязных лужах,  загнанный, перепуганный, несчастный человек,  потерявший ориентиры, утративший годами сложившееся представление о жизни. А дождь все лил и лил, смывая все представления о реальности, поднимая асфальт, модную тротуарную плитку, облицовку стен.
Но город жил своей жизнью, словно не замечая дождя. Сновали машины, образуя на перекрестках огромные заторы; бежали прохожие, уткнув носы в поднятые воротники, загородившись от дождя и всего мира черными зонтами. Играла огнями навязчивая реклама над фасадами магазинов, играла бесшабашная, веселая музыка, несущаяся из дверей многочисленных кафе, в театре играли в жизнь актеры, уставшие от безденежья и презирающие зрителя. А Максимов бежал и бежал, выхватывая краешком глаз отдельные картинки мокрого города. Он видел потерявших жилища людей, пытающихся спрятаться от дождя; проституток, ищущих клиентов; охранников банка, с веселым остервенением избивающих бездомного, имевшего смелость спрятаться на крыльце этого финансового заведения. Максимов бежал и бежал, глотая воздух, глотая дождевую воду, давясь выхлопным дымом автомобилей. Максимов бежал…
Ему уже казалось, что он остался один, совсем один, какое-то одинокое, склизкое ничтожество, бегущие сквозь длинный, узкий и мокрый коридор, а вдоль стен стоят нескончаемые шеренги бездомных: безликие тени неземных существ,  и осуждающе смотрят, а он бежит, захлебываясь дождем.
Максимов остановился. Вокруг него все той же серой громадой нависали дома, грязные проемы стеклопакетов смотрели на него с безразличием зомби. Бездомных здесь не было. Под ногами перекатывался слой воды, заливший щербатый асфальт. Над головой – серое небо, роняющее все тот же дождь. Чуть в стороне трое мальчишек добивают выбросившуюся из окна старуху, прыгают у нее на груди, стараясь сломать ребра. Проделывают это дело, весело и азартно. Словно не тело старой женщины лежит перед ними, а старая игрушка, которую можно было безбоязненно ломать.
– Кто это?– Глупо спросил Максимов.
– Моя бабка, – ответил один из мальчишек, ломая ногой нос старухи. – У, шлюха старая,  не могла по-нормальному в окно выпрыгнуть. Компьютер мне разбила.
– Не жалко?
– За что ее жалеть. Отработанный материал. Правильно, что в окно выпрыгнула. Давайте, ребя, ее спалим, как ведьм в старину сжигали.
– Давайте,– поддержали друга двое других мальчиков. 
Мальчишки ушли за бензином, а Максимов пошел дальше. В голове было пусто: ни мыслей, ни желаний, только рудиментарные остатки каких-то идей. Он уже забыл, что спешил на работу, что страдал, боялся опоздать, получить выговор, а то и увольнение. Теперь ему было на все плевать. Увидев неподалеку призывные вспышки стробоскопа над дверями ресторана, Максимов вошел туда. 
В ресторане было хорошо. В ресторане был праздник, искреннее веселье и уютная обстановка. В центре большого зала справляли какой-то корпоратив. На подиуме дергался пьяный трансвестит, с усталым лицом в потеках туши  и губной помады. Это раскрашенное существо пыталось спародировать какую-то известную певицу, выходило глупо, не похоже, не смешно. 
Пьяные посетители на артиста не смотрели, им было и так весело.
– С вечера гуляют? – Спросил Максимов официанта, усталой походкой проходящего мимо.
– Ага. Закрыться нам не дали. Но чаевые хорошие, можно потерпеть.
– Кофе мне принеси.
– Хорошо. Черный, с молоком?
– С коньяком. Коньяка побольше, промок я.
– Сделаем.
– Оуа! – Послышалось рядом, и на подиум к пьяному трансвеститу запрыгнул какой-то дородный господин, без пиджака, в расстегнутой сорочке и съехавшем на затылок галстуке. Человек находился в крайней степени безумного счастья, когда весь мир кажется сосредоточением райской благодати, а все люди – братья и сестры, безмерно любящих друг друга. Господин спихнул с подиума трансвестита и принялся исполнять какой-то вычурный танец, странный гибрид шейка, летки-енки и гопака. Новый исполнитель заинтересовал публику сильнее трансвестита. На подиум полезли другие участники попойки, и вскоре исполнителей танцев оказалось больше чем зрителей. Все на подиуме не помещались, и некоторые периодически с подиума падали, громко ударяясь об пол. Однако никто не видел в этих падениях никакой трагедии – только радость и восторг. Катались по полу мужчины и женщины в дорогой, но испорченной одежде, тискали друг друга в объятьях, сладострастно повизгивали. Не люди, а сборище сексуально озабоченных обезьян.
Мимо высоких окон ресторана пару раз промелькнули тени падающих на асфальт старушек, но ни посетители ресторана, ни уставший от ночных бдений персонал, ни высыхающий в тепле Максимов не обращали внимания на эти маленькие трагедии, маленькие смерти маленьких людей. Никого не заботил потоп за стенами ресторана, никого не трогали страдания бездомных. В ресторане было тепло, сухо, сытно, уютно и весело – большего не надо.
– Чего сидишь, одинокий, мокрый, перепуганный? – К Максимову подсела пьяная дама средних лет, очевидно из гуляющей компании, холеная, модно одетая, украшенная бриллиантами. Изумительно правильные черты лица выдавали умелую работу косметического хирурга, силиконовые груди выглядывали сквозь глубокий вырез вечернего платья. Дама была пьяна. Это была безумная степень опьянения, когда человек уже не ощущает опьянения, когда алкоголь уже не действует, растворяясь в крови без последствий, а мысли работают четко, не заторможено, как часовой механизм.
– Да вот сижу, сушусь. – Печально поведал Максимов. – Машина заглохла, пришлось пешком домой идти. Промок, решил сюда заскочить, обогреться.
– Правильно, – поддержала такое решение дама.
– На работу опоздал, – пожаловался Максимов.
– Плевать на работу. Работа для рабов, а мы – истинные хозяева жизни – должны развлекаться. Пусть все катится к чертям, весь мир, с его дождем, бомжами, разными уродами, «летающими бабками», с кризисами. Все на х…!!!– Нецензурное восклицание дама произнесла привычно, со вкусом и удовольствием.– Тебя как зовут?
– Максимов, – сказал Максимов.
– Видишь, у тебя даже имени нет, одна фамилия, – усмехнулась дама. – Ты не хозяин жизни, ты раб.
Лицо Максимова гневно зарделось.
– Обиделся, – определила пьяная дама. – Зачем на правду обижаться. Ты – раб, я – свободна. Я могу делать, что хочу. А ты не можешь. Так вот.
В руках у дамы вдруг появилось неизвестно откуда взявшееся яблоко, красное, аппетитно, огромное, с лазурными блесками на переливающихся боках.
– Хочешь яблочко? Скушай, не бойся. Не простое это яблочко, а плод познания. Хочешь познать себя?
– Не хочу! – Отрезал Максимов.– Себя я давно познал.
– Думаешь? Никто не может познать себя! Ха!
Дама швырнула яблоко в дальний угол зала:
– Дерьмо все это. Плоды познания. А ты, мальчик, испугался. Не мотай головой, испугался. Змея искусителя во мне увидел. Не бойся, ты даже искушения не заслуживаешь. Тебя искушать скучно, не интересно. Ты даже на безумства не способен, на поступки. Все, что ты можешь – это за глаза послать подальше шефа, вздрагивая от страха, что шеф случайно тебя услышит…  Будь здоров, Максимов. Не опоздай на работу.
И ушла, призывно покачивая бедрами. Максимов быстро выпил принесенный официантом кофе. После общения с пьяной дамой зал ресторана утратил привлекательность и уют. Пьяная гулянка вдруг стала похожей на шабаш в честь Вальпургиевой ночи – уродливый, противоестественный, грязный кублёж. Дерганье пьяной толпы на подиуме, падение на пол отдельных, не державшихся на ногах, индивидов уже не забавляли. Максимову вдруг вспомнилось, что и он когда-то вращал бедрами на похожем подиуме, тоже падал на пол и щипал за ляжки визжащих сотрудниц. Откуда-то из глубины сознания, исподволь к нему подкрался стыд, чего не случалось давным-давно, с детских времен. Бросив на стол смятую банкноту, Максимов вышел из ресторана, на  мрачную улицу, в блеклый сумрак дождливого утра.
Максимов снова бежал, спотыкаясь, зачерпывая воду модными туфлями, вбирая носом дождевую воду, отплевываясь и кашляя. Когда-то в юности он занимался спортом, даже имел какие-то разряды, потом отказался от этой привычки, отрастив благодаря калорийному питанию округлый купеческий животик. Теперь пожалел, теперь ему приходилось тяжело – хрустели насыщенные солями суставы, стучало обессилившее сердце, шевелилась в боку печень. А какие мучения испытывал отягощенный тревожными предчувствиями воспаленный мозг. Словом, сплошное физиологическое страдание.
Боль в правом боку и одышка стали невыносимы. Максимов остановился, заскочил под арку ближайшего дома, прижался к стене и застыл в скрюченной позе, судорожно дыша. 
– Эх, мать, твою мать! – Выругался он вслух. Посмотрел на часы, чтобы определить время,  часы стояли. Золотые, дорогие, купленные в кредит, по уверениям продавца надежные, способные выдержать все мировые катаклизмы и перейти по наследству к внукам правнуков. 
Максимов не поверил своим глазам, потряс рукой, приложил часы к уху, еще раз потряс. Реанимационные процедуры ни к чему не привели – часы не завелись, зато определился диагноз: на часовом стекле имелась отчетливая трещина. Видимо, часы он разбил во время падения на скользком асфальте.
– Ну что за день сегодня, – простонал Максимов. – Не понос, так золотуха!
И вдруг, неожиданно для себя Максимов совершил решительный поступок. Он сорвал с руки бездействующие часы и с силой швырнул их куда-то за стену дождя. Никогда ничего такого не делал: детстве окна не бил, кошкам жестянки к хвостам не привязывал, с обидчиками любимых женщин не дрался, назидания вышестоящего начальства и капризы жены сносил стоически… А тут разбушевался. Швырнул дорогущие часы в лужу и никаких угрызений совести – только тупое удовлетворение.
Свидетелей его героизма поблизости не оказалось.  Никто не оценил по достоинству этот смелый поступок. Кроме кота…
 	Посмотрев в сторону, Максимов увидел огромного кота, очень похожего на его голубого британца, любимца жены – такой же толстый, наглый. Но в отличие от домашнего любимца, ленивого, хамовато-фривольного, закормленного, у этого кота в его оранжевых глазах пылали огоньки голодной плотоядной алчности.
Этот взгляд Максимову не понравился, с таким выражением морды коты смотрят не на людей, а на котлету. 
– Брысь! – Крикнул на кота Максимов. Кот даже не вздрогнул и, как показалось Максимову, совсем по-человечески усмехнулся. Такое несвойственное домашним животным поведение Максимова насторожило.
Потом он увидел еще одного кота, выбравшегося из подъезда дома напротив. Кот, презирая дождь, прямо по лужам направился в его сторону.
Стали появляться другие коты: разных пород, разных расцветок и размеров, но у всех у них было одинаковое выражение морд и одинаково угрожающий взгляд. И тут Максимов понял, что коты голодные и собираются в стаю, чтобы его, Максимова съесть, как голубя, мышку или набор бульонных кубиков. 
Максимова такое открытие потрясло. Его – вершину эволюции, глыбу и матерого человечище, хотят пожрать какие-то драные коты. 
– А ну, брысь, сволочи!– Замахнулся на котов Максимов.
Коты  в ответ только презрительно фыркнули. Сбившись в стаю, они окружили Максимова, прижали к стене и теперь производили перегруппировку сил, чтобы напасть. К тому же многочисленное подкрепление стекалось со всех сторон, пополняя ряды.
– Кисы, кисы, вы чего? – Сменил тон Максимов. – Кис-кис-кис, голодные ребята? Но у меня ничего нет.
Ласка котов тоже не проняла. Наоборот раззадорила. Вот уже один кот, тот самый голубой британец, отделился от толпы собратьев и резко прыгнул вперед, норовя ухватить когтями Максимова за его дорогие брюки и за то, что под брюками находилось. Максимов кое-как увернулся, отпихнул в сторону кота, но следом стали прыгать остальные, злые, азартные, голодные, коты-людоеды.
От нескольких котов Максимову удалось увернуться, нескольких сбить в прыжке, но одному животному удалось зацепиться за его одежду когтями. Кот повис на Максимове и полез по спине к голове.
– Помогите! – Закричал Максимов и пустился убегать.
И снова трагедия под названием «Бегущий человек». Нет, до этого он бежал по-другому. До этого он бежал, чтобы добраться до места работы и избежать намокания, бежал потому, что ему было страшно, одиноко, неуютно в мокром городе. Сейчас же Максимов не просто бежал, он летел, улепетывал, проворно перебирал ногами, шевелил руками. И даже одышки теперь не испытывал и усталости не ощущал. На его спине с изяществом и упорством опытного жокея восседал черно-белый котик и целеустремленно покусывал уши, собираясь, по-видимому, приступить к трапезе. Остальные коты бежали следом, по земле, по пустынному шоссе, по тротуарам, по крышам и карнизам домов.
Вскоре коты отстали. Приспособленные только к спринтерским рывкам, они не выдержали забега на длительную дистанцию. И только восседавший на спине Максимова котенок представлял кое-какую опасность. 
Максимов остановился, оторвал котенка от своих ушей и приемом футбольных бомбардиров отослал зверька в дождливую неизвестность.
– Пошел, – сказал Максимов вслед улетающему котенку, потом прислонился к стене, чтобы отдышаться.
– Что, блин, в мире происходит? – Вслух рассуждал Максимов. – Старушки-самоубийцы, коты-людоеды. Что-то я пропустил, что-то не увидел. Кретин!.. Ч-черт!– Испуганно прошипел Максимов, увидев, что стая голодных котов, от которой, как ему казалось, он убежал, нагоняет его, не утратив голодного рвения.
Максимов приготовился к бегству, но впереди себя, в той стороне, куда он собирался рвануть, разглядел еще одну голодную кошачью стаю. Бежать было некуда. Осталось сложить лапки, отдавшись на милость голодным котам или готовиться к драке, чтобы подороже отдать свою жизнь. Иного выбора у Максимова не было.
Это поняли и коты. Они остановились, усмирили голодный натиск, растянулись по всей улице, образовав две плотные фаланги. Посередине, между двух кошачьих формирований стоял, мокрый и уставший человек, принявший боевую стойку. 
Максимов решил драться. И откуда у этого человека, любящего только телевизионные драки, ценящего виртуальные сражения, без тесных соприкосновений, грозящих синяками,  возникло вдруг желание сражаться? Откуда, из каких глубин первобытного прошлого вылезли храбрость, отвага, и героический фатализм? Откуда в этой цивилизованной душе появилась смелость нецивилизованного варвара? Опустим ответы на эти вопросы. Максимов на них ответить не мог, да он их и не задавал. Эти вопросы задавали растерявшиеся коты. 
Но голод – не тетка. Коты продолжали наступать, но делали это уже не так решительно, более осторожно, меняя построение, чтобы атака получилась удачной. Самых маленьких и глупых выдвинули в передние ряды, а в засаде, в тылах кошачьего войска расположились коты побольше и поопытнее.
– Вот и все, – уныло сказал Максимов. – Никогда не думал, что умру так нелепо, в желудках бешеных котов. 
– Эй, мужик, – окликнул Максимова девичий голос. – Подожди умирать.
Максимов обернулся. Над его головой распахнулась ставня обитого железом окна, и выглянувшее оттуда существо непонятного пола протянуло Максимову руку.
– Лезь сюда, мужик.
Максимов без раздумий схватился за протянутую руку помощи, подпрыгнул, уперся ногами в карниз и влез в окно. За ним сразу же захлопнулись тяжелые ставни, звонко заскрипел засов. Максимов оказался в большой, неопрятной, темной, захламленной комнате. Упал на замусоренный пол, привалился к стене возле подоконника. Сидел, дышал, приводил в порядок дыхание, мысли, осмысливал ощущения. Потом огляделся по сторонам.
Комната была явно оборудована для длительного автономного проживания в экстремальных условиях: вдоль кровати стояли многочисленные сундуки, шкафы, ящики с припасами. Все окна были закрыты тяжелыми металлическими ставнями с огромными гвоздями, торчащими остриями наружу. Пара старых диванов и брошенные прямо на пол матрасы служили постелями, а для обогрева имелась железная печь, простая буржуйка. В печи пылали куски мебели и паркет, наполняя мрачную комнату теплом и неожиданным уютом.
Спасительницей Максимова оказалась девчонка лет восемнадцати-двадцати, угловатая, коротко стриженая, одетая в комбинезон, черную кожаную куртку без рукавов с металлическими браслетами и заклепками. На поясе у юной спасительницы висела пара длинных ножей. И вообще девица имела крайне милитаристический и грозный вид, внушающий уважение. Кроме нее в комнате находилось еще двое людей неопределенного возраста и пола, сидевших на матрасе у стены. Люди дремали, откинувшись на стену. Неподалеку от них лежало какое–то огнестрельное оружие, что-то вроде автоматов Калашникова или снайперских винтовок. 
– Спасибо, – поблагодарил Максимов спасительницу.
– Не за что, – буркнула девица, подбрасывая обломки стула в недра буржуйки. – Человек человеку покамест еще друг.
– Никогда не думал, что кошки могут быть так опасны.
– Это недавно началось. Вскоре после летающих бабушек. Оставшиеся без попечения кошки стали сбиваться в стаи и нападать на людей. Причуда природы, кошки-одиночки стали сбиваться в стаи. В этом районе людей почти не осталось, кто ушел, кто погиб…
– А почему вы здесь.
– Нам некуда идти. Да и зачем уходить. Теперь это наш мир. Наш и разных мутантов. Когда один мир умирает, ему на смену приходит другой: хороший или плохой – не в том суть. Мир просто другой, иной, молодой. Мы люди молодого мира. Есть будешь?
– Не откажусь. 
– Держи, – девушка протянула Максимову кусок запеченного мяса.
Максимов осторожно принял дар, понюхал:
– Не кот, случайно?
– Не бойся, крокодил.
– Крокодил?
– Да. Здесь неподалеку один богатей жил, бизнесмен-патриот, либерал-правозащитник. Так у него дома целый зоопарк был с обезьянами, тиграми, крокодилами.  Потом богатея вместе с детьми, женой и любовницей поели коты, а зоопарк остался. Теперь зверей из этого зоопарка мы едим.
– Хм, ирония судьбы, – усмехнулся Максимов.
– Справедливость, вселенская справедливость. В мире система противоборствующих сил стремится к нулю: где-то убывает, где–то прибывает. И так без конца, как маятник.
– Да ты философ, – удивился Максимов.
– В институтах не училась. Эту философию на собственной шкуре проверила. Трус, в какие геройские одежды его не обряди, останется трусом, дурак – дурак дураком, не смотря на большой запас умных слов, сволочь – всегда сволочь.… Все справедливо. Возьми кусок хлеба. Потом я тебя кофе угощу, элитарным, такой только миллионеры пьют. Потом тебя до другого района проводим. 
– А сами отсюда убраться не хотите?
– Зачем, скоро весь город таким станет, нашим. Страшным, но интересным, переменчивым. 
В закрытые створки ставень что-то громко ударило.  Максимов вздрогнул, испуганно обернулся.
– Это кошки,– усмехнулась девушка. – Они к нам не проникнут. Как с ними справиться мы знаем.
– Как?
– Секрет.
Максимов замолчал, старательно пережевывая кусок крокодильего мяса. Мясо, как мясо, ничего особенного. До этого крокодилов Максимову есть не приходилось, слышал, что по вкусу похоже на курятину. Но это, наверное, при правильном приготовлении, а кусок, который он жевал, был с одной стороны сырым и пересоленным,  с другой – подгоревшим и вообще не соленым. Короче, вкуса он не ощутил, изысканностью не восхитился, но мясо съел. И кофе попил, действительно изысканный. 
– Спасибо, – искренне поблагодарил Максимов. – И за спасение и за еду. По гроб жизни буду благодарен.
– Не зарекайся….
Потрескивая, пылали дрова в самодельной буржуйке. Приятное, живое тепло согревало уставшее, промокшее тело. В животе сыто урчал съеденный крокодил. Максимову стало хорошо и уютно. Ужасы, происшедшие с ним накануне, не вспоминались, не тревожили нервы пугающие воспоминания. На Максимова снизошла дремота. Какие-то обрывки далекого и минувшего вертелись в усталом и истерзанном мозге. Какие-то осколки детских и юношеских грез, мечтаний, надежд. 
В детстве Максимов хотел быть капитаном дальнего плаванья, бороздить моря и океаны и, как Хейердал или Сенкевич, отправиться в дальние странствия на тростниковой лодке. Потом, став старше и участь в университете, он хотел быть бандитом, сколотить лихую бригаду, чтобы трясти нуворишей. Ничего из этого в жизнь не воплотилось. Стать путешественником не позволили родители, быстро решив, что юристы и экономисты – будущие хозяева мира, и при помощи назидательных нотаций и взяток преподавателям избавили Максимова от тяги к странствиям. Стать бандитом не позволила осторожность и полное неумение драться. Но карьеру он сделал: в удобном офисе, за удобным столом, с хорошим жалованьем. Женился Максимов тоже по расчету, не из любви, да и вообще не понимал: что это за штука такая, большая любовь, хотя в глубине души в ее существование верил. 
Воспоминания превращались в сны, сны в воспоминания, сон и явь менялись местами, и дремлющий Максимов уже не различал где что, где реальные осколки его настоящего существования, а где мечты о другом существовании, о жизни куда более интересной, наполненной событиями, встречами с интересными людьми. О возможности изменить мир, свою жизнь, свое прошлое и будущее….
– Беда! Беда! – Разбудил Максимова женский крик. Потом над самым ухом прогремела автоматная очередь.
Максимов вскочил, ошалело озираясь, не понимая, что происходит, какая такая беда вновь обрушилась на него. Вместо уютного полумрака в глаза бил, серый свет дождливого дня. Железные ставни на окнах оказались сорванными. Из опрокинутой набок буржуйки валил дым. Горела куча газет в дальнем углу. В комнате происходила какая-то непонятная кутерьма, необъяснимая паника. Суетились какие-то люди, куда-то бежали, что-то носили, что-то роняли, падали сами. Мимо Максимова пробежал человек, упал на колени перед подоконником, выставил наружу автомат и принялся стрелять. Потом Максимов увидел девушку, которая спасла его от котов-людоедов. Спросить ее имя он так и не удосужился. 
– Что случилось? Опять коты? – Спросил Максимов.
– Хуже! – Крикнула девушка. – Морские свинки!
– Кто?!
– Морские свинки! Страшнее них только волнистые попугайчики! Чего стоишь? Если жизнь дорога, помогай!
Помогай. Чем, как? И какую опасность несут морские свинки, веселые, покладистые и мирные грызуны, которых Максимов держал в детстве? Максимову показалось, что его разыгрывают. Ну не могут морские свинки представлять какую-либо опасность. Но когда он осторожно выглянул в открытое окно, то понял, что могут…
Все пространство перед домом: вся улица, деревья, стены и крыши домов, балконы, лоджии, мансарды были покрыты пестрой шевелящейся массой. Морские свинки! В количестве, сравнимом с миллионными стаями перелетной саранчи, с полчищами гуннов-кочевников, потоком автомобилей на автобане в час-пик. Вся эта масса шевелилась, пищала, урчала, переваливалась из стороны в сторону, тянулась к открытым окнам их убежища с намерением пожрать обитателей.
Максимову стало безумно страшно за свою жизнь. Ему захотелось домой, к плазменному телевизору, к модной кухне, к голубому, ранее нелюбимому коту.
– Помогай, мужик! – Прокричала девушка.
– Что делать? – Спросил Максимов.
– Там в соседней комнате бочка с бензином стоит, кати сюда!
Максимов выскочил в соседнюю комнату, увидел бочку, толкнул ее. Бочка оказалась тяжелой, катить одному тяжело, а придется катить одному, все заняты обороной, и никто на помощь идти не собирается.
И тут Максимов задумался: а стоит ли вообще катить куда-либо эту бочку, стоит ли катить бочку на морских свинок с непонятными последствиями, стоит ли подвергать свою жизнь опасности? К тому же выиграть сражение с таким количеством грызунов ему представлялось нереальным. Героем себя он никогда не считал, да, было небольшое затмение, когда он собирался сражаться с котами-людоедами, но тогда у него выхода не было, а сейчас выход был – входная дверь в квартиру была незапертой. Максимов пару минут пострадал угрызениями совести, слегка пожалел симпатичную девчонку, спасшую его от котов. Потом вспомнил грозную, пеструю массу урчащих морских свинок, вздрогнул и осторожно выскользнул за дверь. 
На лестничной клетке никого не было. Никого не было и возле подъезда: ни людей, ни котов, ни морских свинок, ни волнистых попугайчиков. Максимов быстро выскочил в пустынный двор и, не оглядываясь, рванул через детскую площадку подальше от опасного дома. Бежал, не останавливаясь, слыша за спиной отчаянные человеческие крики, выстрелы, взрывы. Бежал, бежал, бежал, как бегал целый день, но только быстрее. И вскоре очутился на улице, запруженной людьми. Несмотря на дождь, народу было много. Начался обеденный перерыв, и работники многочисленных офисов высыпали на улицу и побежали по многочисленным забегаловкам – кормиться. 
Никто не предавался панике, не страдал, не бежал, не оборонялся от котов, морских свинок, попугайчиков. Не было здесь бомжей, старушек самоубийц. Все привычно, благопристойно, размеренно, все как всегда. Стандартный мир современного города, с поправкой на дождь и обеденный перерыв. 
Эти перемены были такими резкими и неожиданными, что Максимов растерялся. Еще минуту назад, он мчался по улицам, закоулкам и переулкам, дабы спасти свою драгоценную жизнь, а теперь бежать не надо. Никто за тобой не гонится, никто съесть не порывается. На полном ходу Максимов заскочил в автобус и поехал к месту работы….
Он стоял посреди улицы, растерявшийся, мокрый, подавленный человек. Да что там(!)  подавленный – раздавленный, расплющенный всмятку жизненными неурядицами и безжалостными открытиями.  Теперь новая беда обрушилась на Максимова с тяжестью многотонного молота. Его родной, любимый, иногда ненавидимый, давно ставший вторым (если не первым) домом, офис был смыт потоками дождя и теперь лежал в руинах. Стояли пожарные машины, кареты скорой помощи. Спасатели в ярких комбинезонах вытаскивали из-под завалов мертвых и раненых сотрудников. Зеваки с остервенелым любопытством пялились на руины, восторженно обсуждая события. Это был финал его безумных странствий, хождений за три моря, хождений по мукам, печальным итогом опасного похода. Все! Приплыли! Конец!!!
 	Ну, ладно, что окружающий мир не таков, каким его привыкли видеть, не таков, каким его описывают в новостных программах, Максимов подобное предполагал.  Ладно, что свои открытия, новые  знания о мироустройстве он добыл в сражениях за свою жизнь. От кошек и мышек он сбежал, попугаи его не заклевали, дождь не смыл:  жив-здоров, можно и награду получить. Но ТАКОЙ награды он не ожидал. Максимов опустился на колени прямо в лужу и разрыдался как ребенок. Мир, старательно разложенная по полочкам вселенная, окученные, окультуренные, колированные и привитые константы, вся система ценностей рассыпалась окончательно. Оставалось только напиться, купить в антикварном магазине японский кинжал вакидзаси, сухое и чистое платье и вспороть себе откормленный живот.   
– Не рыдай, Максимов,– чья-то крепкая рука легла Максимову на плечо.
Максимов осторожно обернулся. Вздрогнула, вскочил, подобострастно выгнулся:
– Борис Михайлович!
Это была та самая маленькая соломинка, последняя опора, последнее спасательное плавсредство, пронесшее Максимова сквозь бурные потоки и доставившее на берег невредимого. 
Шеф! Господин начальник! Патрон! Альфа и омега офисного мира. Бог, царь и герой! Невредимый. Как всегда импозантный, частенько поносимый в курилках, но теперь до боли родной. Роднее матери, ближе отца, любимей родины, дороже денег!  Значит, мир не рухнул, Земля вертится. Вертятся шестерни прогресса, принося на банковские счета миллионы и миллиарды рублей, долларов, тугриков. А потоп, с падающими старушками и оборзевшими котами – так маленькое недоразумение. Теперь Максимов был спокоен, теперь он был счастлив. В его уставших глазах загорелся радостный блеск. 
– Борис Михайлович, я опоздал, – пролепетал Максимов.
– Ну и хорошо, – пророкотал патрон. Он стоял перед Максимовым, огромный, как глыба, великий, значительный, в окружении телохранителей и секретарей и по-отечески взирал на Максимова.– Видишь, как интересно мир устроен. Не опоздай ты, остался бы под руинами. Ты работник дельный, заслуживаешь повышения. Будешь теперь начальником филиала вместо прежнего, погибшего. Иди, отдыхай, а завтра приходи в новый офис. Будут у тебя и собственный кабинет и собственные подчиненные. Ступай.
Благодарный Максимов дрожащими пальцами вцепился в протянутую руку патрона, долго тряс эту пухлую начальственную длань, долго рассыпался в благодарностях, всхлипывал и причитал. Свершилось, все-таки свершилось. После череды потерь, после треволнений, ужасов и потрясений, вот она, улыбка судьбы. 
В набитой маршрутке было душно, воняло бензином, перегаром. Из неплотно закрытого потолочного люка прямо за воротник капала вода. Судачили женщины, рассуждая о непутевых мужьях, обсуждая новые рецепты, осуждая соседок. По улицам, как по руслам рек, струились потоки грязной воды. Бежали по своим делам прохожие, кого-то догоняли, от кого-то убегали. Выпадали с окон верхних этажей несчастные старушки, разочаровавшиеся и уставшие от жизни. Пробегали в поисках добычи шайки котов-людоедов и полчища кровожадных морских свинок. Максимов ничего этого не видел. Прислонившись головой к стеклу, он мирно дремал и видел яркие, оптимистические сны….

24 февраля 2010 г.

Ремейк
(История Крысолова)
В городе играла музыка. За свою бесконечную жизнь Крысолов наслушался музыки изрядно: разных направлений, разных стилей. Но в этом безликом бумканье не было ничего особенного – невнятные звуки, невнятная тема – лишь бы заполнить пустоту, насытить тишину звуками своего присутствия, заявить о себе. 
Город тоже не представлял собой ничего особенного – лишенные индивидуальности панельные трехэтажные коробки, одинаково замусоренные улицы, одинаково одетые люди. Серость, безрадостность человеческих лиц, отягощенность стяжательством – вечным поиском богатства.
Крысолов вошел в город в первой половине дня, вошел осторожно, опасаясь быть узнанным; прошел по центральной улице, разглядывая людей. Задержался возле стенда с портретами объявленных в розыск преступников. Среди портретов обязательных террористов и педофилов обнаружил свой трудно опознаваемый фоторобот. В прежние времена с фотороботом соседствовали грабители банков, а еще раньше колдуны и еретики. Но себя в таких объявлениях он находил обязательно, всегда, во все времена, во все исторические эпохи, и всегда отвратительного качества. Какая-то сложно раскрашенная тетка, с интересом разглядывающая портреты татей, бросила на Крысолова отрешенный взгляд, оглядела с ног до головы и вернулась к созерцанию портретов. Перекошенные лица татей ей показались интереснее.
«Как всегда,– внутренне усмехнулся Крысолов, – никто не узнает. Я – сама заурядность. Но только представься, только назови себя – сразу крики, угрозы, истерические вопли. Вопли пробуждать не будем, вопли подождут. Воплей и так хватает изрядно. Особенно сейчас. Что ни слово, что ни факт, что ни рекламный слоган – все вопли и вопли, кругом превосходная степень, завышенные пожелания. Шуму много – шерсти мало, как свинью постричь».
Крысолов отошел от стенда и двинулся по улице. Продолжала бумкать музыка, и от этого стука неприятно резонировали внутренности. Видимо, в городе проходил какой-то праздник, или намечался, или уже заканчивался. Людей на улице было много, все они куда-то спешили, озадаченные осчастливленные, шумные. Крыс тоже было много. Крысы сновали по тротуарам, выглядывали из водосточных труб, копошились в витринах, пожирая разложенные продукты.
Жители города с крысами отчаянно «боролись». Повсюду висели плакаты и транспаранты: «Победим крыс», «Истребим грызуном», «Сдавайте деньги на борьбу с вредителями». Может быть, практиковались и другие способы борьбы, но Крысолов их не заметил. Никто крыс не бил, собаками и кошками не травил, ядами не потчевал. На одной из улиц Крысолов увидел, как некий глава семейства попытался отбить атаку крыс на сумку своей жены, но атаку жены и дочери на себя отбить не смог.
«Ты что, – орала жена, – не смей трогать крыс, не вмешивайся, они кусаются, они заразные!»
 «Папа, ты осел. Ты чего к крысам полез. Что они тебе сделали».– Вторила великовозрастная дочка.
«Пусть другие с крысами дерутся».
«Другие, это кто?– Подумал Крысолов.– Это я? Нет уж, увольте!»
«Папа, скорее, на распродажу опоздаем»,– требовала дочка.
Потом все семейство отправилось по своим неотложным делам. Крысолов проводил их взглядом, глумливо улыбаясь. Людей подобного сорта он презирал.
Нет, были времена, когда Крысолов был добрым и лучистым, когда все люди казались ему братьями, и ради этих самых людей он готов был положить свою жизнь. У него и имя тогда было, а не прозвище, обозначающее род занятий. Теперь все иначе. Мизантропия, зародившаяся в его душе в стародавние времена, разрослась, вызрела, заколосилась. Даже крысы ему казались теперь менее противными.
А ведь бывает наоборот. Бывает, когда хронический мизантроп превращается в философа-гуманиста. Таковым был друг Крысолова, давний собутыльник.
– Не суди ты их строго, – говаривал Мудрец во время их редких попоек, – они всего лишь люди. Все проблемы идут от твоих завышенных ожиданий. Ты представляешь людей своим подобием, и ждешь от них тех же поступков, что ждешь от себя идеализированного. Но даже свои собственные поступки тебя не удовлетворяют. Принимай себя, каким есть, и людей принимай.
– Тебе легко говорить. Скольких нужно было убить, чтобы ты пришел к такой неоспоримой истине. 
– Много. Всю жизнь я изучал людей, не специально, просто должность обязывала. Я изучал их анатомию, чаще всего на живых людях в процессе, так сказать, обработки. Работа палача всегда была востребована. Дыба там, колесо, всевозможные приспособления для вытягивания жил. Когда вскрываешь живого человека узнаешь о нем очень многое, не только о теле, но и о душе. И знаешь, иногда, среди визжащего от боли дерьма попадались такие экземпляры, что тебя охватывала гордость за все человечество.
– Но этим, как ты выразился, экземплярам от твоей гордости за человечество легче не становилось.
– Само собой, в деле душегубства я профессионал… 
Тряхнув головой и отогнав воспоминания, Крысолов продолжил свой путь. 
Людей вокруг стало больше, как и звуков, ими издаваемых. Все шумели, галдели, стучали или шаркали обувью, шуршали болоньевыми куртками, хрустели чипсами. Многие представители подрастающего поколения несли в руках мобильные телефоны, из которых неслось какое-то отдаленно похожее на музыку цоканье. Видимо с таким звуковым сопровождением им было легче передвигаться по городу. Потревоженные суетой крысы переместились с тротуаров на карнизы и крыши домов, откуда они поглядывали на людей с наглостью и презрением, ощущая себя царями природы, солью земли.
Потом Крысолов вышел на запруженную народом площадь. «Что здесь? Ах да, митинг!» Достижение цивилизации. Мирная, но бестолковая форма борьбы, когда вместо того, чтобы резать друг другу горло, люди горло просто надрывают. «За что или против чего они, интересно,  борются?»
«Браться и сестры! Горожане, сограждане! Так жить нельзя, нельзя жить по лжи. Мы должны их победить, и мы победим, победа будет  за нами. Ведь за нами правда, кто прав – тот и сильнее!»…
На высокой деревянной сцене, увешанной пестрыми флагами и рекламными плакатами, стояли какие-то люди, по очереди они подходили к микрофону, кого-то клеймили, к чему-то призывали. Прочий народ, которому место на сцене не досталось, стоял внизу, внимал ораторам, поддерживал их криками и свистом. 
– Милейший, – окликнул Крысолов стоявшего неподалеку средних лет человека,– по какому случаю митинг? Я, видите ли, не здешний. Сути происходящего не знаю. 
– Митинг по важному случаю. Разве ты не видишь?
– Что я должен видеть?
– Крысы, будь они неладны.
– Крысы? Так вы с крысами на митинге боретесь?
– А то с кем же?
– Не с продажными властями, торговцами детьми и органами, не за мир во всем мире?
– Зачем. Власти у нас хорошие, торговцев детьми и органами нет, мир во всем мире процветает. Только крысы…
– И вы с ними на митинге боретесь?
– На митинге.
– Ну, давайте, давайте. Морально вас поддерживаю. Желаю победить.
– Спасибо, – поблагодарил собеседник, а потом добавил уверенно. – Победа непременно будет за нами, потому что за нами правда.
Потом человек громко заорал, поддерживая очередного оратора, вместе с ним заголосили слушатели по соседству, а Крысолов отправился на другую сторону площади, где приметил неоновые огни ресторана.
Что касалось разнообразных питейных заведений, Крысолов щепетильностью не отличался. Его в равной степени устраивали и портовые таверны со шлюхами, дешевым пойлом и обязательным мордобоем, и дорогие рестораны а ля «Максим» с услужливыми метрдотелями, лощеными официантами и запредельными ценами. Поэтому неопрятность бара, замусоренность пола и плохо вымытые пивные кружки его не смутили. А крысы? Да что крысы? Крысы в этом городе повсюду. Ну снуют по столам, ну стоят столбиками на стойке наподобие сусликов, ну смотрят нагло. К крысам Крысолов привык.
Заказав себе бутылку водки, пару сосисок, малосольные огурцы, Крысолов уселся за столик рядом с окном и, как беспечный человек, стал смотреть в окно и напиваться. 
Митинг на площади продолжался. Один за другим выходили ораторы, клеймили крыс, врагов рода человеческого, слали на их головы всевозможные небесные кары, вносили предложения о способах их истребления.
…«Я предлагаю, вместо тюльпанов и петуний рассадить по газонам чернокорень – крысы его боятся!»
…«У меня есть более эффективное решение вопроса – установить на улицах огромные экраны, на которых будут транслироваться кошачьи фотографии. Ведь крысы кошек боятся»…
«Не позволим крысам лишать нас свободы. Нужно думать о будущих поколениях, о наших детях. Потребуем от крыс покинуть наш славный город»…
Слушатели ораторов дружно поддерживали. А крысы молча усмехались. Спустя некоторое время усмехнулся и Крысолов, да не просто усмехнулся, а громко расхохотался, смутив персонал и немногочисленных посетителей. 
– Вы это серьезно?! – Громко спросил Крысолов, обращаясь к присутствующем в ресторане. – Вы серьезно верите, что ваши бессмысленные камланья помогут избавиться от крыс. Но вон смотрите, сидит под столом, глаза таращит, здоровенная, как нутрия. Эй, юноша! Как там тебя? Официант. Ну вот ты, двинь крысу стулом!
– Она кусается,– испуганно ответил молоденький официант, прячась за стойку.
– Тогда сделай, как те олухи на площади предлагают. Поговори с крысой, убеди. Становись на четвереньки и пищи по-крысячьи!
В глазах официанта отразилось какое-то брожение ума и кипение мыслей, словно он и в самом деле подумывал о том, чтобы поговорить с крысой. Потом, неуверенно мотнув головой, официант отошел в сторону.
– Правильно,  мальчик, – одобрительно усмехнулся Крысолов.– Она тебя не поймет. А меня… пойме-ет!
И Крысолов швырнул в грызуна пустую водочную бутылку. Отброшенная метким ударом, крыса подлетела в воздух, ударилась об ножку стула и осталась лежать смятой шкуркой.
– Что вы делаете!? – Испуганно пискнула другая официантка. – Другие придут, мстить будут.
– Не будут. Мозгов не хватит. Это всего лишь звери, грызуны. Природная, так сказать, стихия. Она только слабым мстит. Ты, девочка, возьми веник и вымети крысу на улицу.… И еще бутылку водки принеси. Я сегодня пьянствовать буду.
Крысолов напился. Перед глазами стоял туман, окружающий мир шевелился и переворачивался, как отражение на поверхности ртути. Отрывочные воспоминания проносились в голове, не связанные друг с другом – бессмысленная нарезка кадров, неровные осколки его прежней жизни.
Неожиданно для себя он обнаружил за своим столиком других людей, тоже пьяных, шумных. Люди что-то говорили, кричали, похлопывали Крысолова по плечу, хвалили за выдержку и правильно выбранную позицию. Крысолов тоже похлопывал собеседников по плечам, хвалил непонятно за что, чокался с ними стаканами. Было весело. Исчезла ипохондрическая задумчивость, растаял философский взгляд на вещи, все стало простым, понятным, объяснимым. 
«Почему я не могу оставаться вечно пьяным и никогда не трезветь? – Подумал Крысолов.– Вот было бы счастье. А ведь после попойки наступает похмелье. Что же делать?»
Неожиданно он увидел перед собой знакомое лицо: знакомые глаза, знакомые губы со скорбно опущенными уголками, лысина знакомая. Мудрец?
– Ты здесь?– Спросил Крысолов.– Откуда ты здесь взялся? Не-е-е, не может быть. Ты бред. Я просто хотел увидеть достойного человека. Ты – сон, призрак…
Призрак криво усмехнулся и, размахнувшись, заехал Крысолову по щеке. Ощущение было совсем не призрачным и не бредовым. Удар слегка разогнал хмель. 
– И вправду ты, – отметил Крысолов, потирая щеку. – Не бред. 
– Не бред. Подставляй вторую щеку.
– Вот еще. Ты за кого меня принимаешь? Зачем здесь?
– По делам. 
– Какие могут быть дела у палача?
– Шабашка. Могу же я в свободное время немного подработать?
– Ты? Но не пластиковые же ты окна вставлять собираешься или чечетку на корпоративе кривыми ногами отбивать?
– Ну что ты. Я по своему профилю. А ты здесь по своему?
– Да как тебе сказать. Не хочется. Я свое фото среди разыскиваемых видел.
– И что? Когда тебя это останавливало?
– Да ведь не заплатят же за услуги, сволочи. 
– О, ты становишься меркантильным, – определил Мудрец. – А предназначение?
– Плевать на предназначение. Я еще водки хочу!  
– Это можно. Девушка, – окликнул Мудрец официантку.– Еще водочки.
Какие-то изменения произошли на площади. Поднялась суета, больше похожая на панику. Какие-то люди, взобрались на сцену, сбросили вниз ораторов, растянули большой экран, поставили видеопроектор, подключенный к компьютеру.
– Что там такое? – Оживился Мудрец. – О, революция! Пойдем, посмотрим, Крысятник.
– Не хочу, – пробурчал Крысолов. – Я водку пить хочу. И не обзывай меня нехорошими словами.
– Ой, какие мы нежные. Пошли, исторический момент пропустим. 
Не церемонясь, Мудрец подхватил Крысолова под руки, сорвал со стула, вытащил из ресторана на площадь.
Да, это был исторический момент. Событие. Изменения. Новые люди пришли на смену прежним, новые лозунги, новые способы подачи информации.
На сцене теперь стояли молодые люди: юноши и подростки, толпа в пару сотню взбудораженных душ. Еще большее количество представителей подрастающего поколения заняло пространство перед сценой, оттеснив назад старших горожан. Потом на авансцену выдвинулся какой-то пирсингованный сопляк лет семнадцати с чудной прической и неопрятно одетый.
– Вот что, старики, – проскрипел он в микрофон ломким, не оформившимся голосом.– Надоело нам молодым смотреть на вас уродов, как вы тут митингуете, нихрена не делаете, крыс порасплодили.  Надоело терпеть вашу самодурь, трусливость вашу, лень. Мозги ваши, догмами засранные, уже ничего породить не могут. А мы можем, в нас вся сила. Мы идем, сейчас же идем.
– Куда? – На сцену взобрался толстый мужчина в помятом костюме. – Коля, куда вы пойдете.
– Вперед, папаня. Из города мы уходим, ради борьбы, ради свободы. Это наша акция. Это… как средневековый крестовый поход. И ты не помешаешь.
– Люди, – воззвал мужчина к собравшимся.  – Это же я, ваш мэр. Не слушайте этого щенка, у него от конопли мозги протухли.
– Молчи, папаша. Я говорю!!! Если кто не знает, меня Николаем зовут, по прозвищу Кельн. Мы все так решили. 
Мэра сбросили со сцены, затерли в угол и оставили в этом углу сидеть, всхлипывая и сморкаясь.
Потом на сцене выступали другие малолетки. Кляли нехорошими словами родителей, обещали изменить мир, заявляли, что они особенные, совершенные, продвинутые, умные слова знают. Гении, индиго, одаренные множеством талантов. На экране, укрепленном за сценой, показали выступление какого-то блогера, тот тоже призывал к великим свершениям, обещал поддержку. Поддержали детей и два местных богатея, олигарха, сиречь бандита. Один пообещал финансовую поддержку, другой выделил несколько автобусов и туристское снаряжение. Были и другие, детей поддержавшие, согласившиеся с предложением.
Что-то страшное творилось на площади и прилегающих улицах. Выли женщины, орали мужчины. Кто-то рыдал, кто-то с кем-то дрался, некоторые уже начали грабить близлежащие магазины.
«Это наша акция, – вещал со сцены Николай. – Мы изменим мир, мы победим и вернемся назад с победой. Мы идем. Идем друзья.
«Идем!» – Скандировали дети.
«Стойте!» – Вопили их матери.
– Ты не знаешь, куда это они намылились? – Спросил Крысолов Мудреца.
Крысолов сидел прямо на асфальте, пьяно прислонившись к стене ресторана.
– А черт их знает, – ответил Мудрец. – Не знаю. Куда-то идут. Ради свободы, ради борьбы, всеобщего блага. Даже если не знаешь, что делать, что-то делать нужно. Короче, вековечная проблема отцов и детей достигла своей кульминации. В очередной раз.
– А с крысами кто разбираться будет?
– Ты.
– Я водку пить собираюсь.
– Тогда пошли. 
Мудрец поднял Крысолова, проводил его обратно в ресторан и пьянствовал с ним до рассвета, а утром, определив его на постой к знакомой вдовушке, канул в неизвестность.
Ночью город не спал. Буйство энергий и кипение страстей охватили всех его обитателей от мала до велика. Малые, то есть одержимые новой идеей пубертаты собирали свои манатки, чтобы куда-то двигаться, в какой-то непонятный поход. Лица они делали сложные, звуки издавали нечленораздельные. Те, кто был постарше, пытались подросткам помешать. Родители и связывали своих чад, и в подвалах запирали, и драли ремнями как коз Сидоровых, что, согласитесь, крайне жестоко и противоречит современным педагогическим канонам. Все без толку. Никакими карами этот бунт нельзя было остановить. Дети разрывали путы, метелили своих зарвавшихся пращуров, брали рюкзаки и рвались к площади, где их уже ждали зафрактованные автобусы. Даже символ себе новый придумали – белые семейные трусы в красную крапинку. Трусы водрузили над автобусами наподобие знамен, несли в руках на манер победоносных хоругвей. Трусы висели повсюду, символизируя…. А черт знает, что символизируя. Но что-то эти трусы обозначали.
Были и ренегаты от взрослой, так сказать, партии, те, кто поддержал молодежь в их революционных начинаниях. «Дайте дорогу молодым,– говорили они, объясняя свой выбор.– Вам их не понять, они особенные, свободные, раскрепощенные – новая формация».
Бунт ширился. Было подожжено несколько зданий и пара десятков автомобилей. Были разгромлены кафе и магазины. А количество клиентов травмпункта просто зашкаливало.
Крысы, привыкшие к неспешному течению жизни и беззубости горожан, испугались, построились в дружные каре и рванули прочь из города, от греха подальше. И никакой Крысолов не понадобился.
Сам Крысолов в революции не участвовал и мирно спал, прижавшись к пышному боку вдовушки.

А к утру молодые и юные горожане, набившись в автобусы, распевая песни, размахивая трусами в красный горошек, покинули город.
Два дня после этого город приходил в себя, как приходит в себя после долгого и неприличного загула обычно благовоспитанный отец семейства, болезненно, стыдливо, опасаясь вспоминать пережитое. Неожиданная тишина охватила переулки, площади и улицы. Никто не митинговал, никто не спешил на работу, а возле сохранившихся после бунта рюмочных отирались только алкоголики. Даже крысы исчезли, что в другое время порадовало бы горожан, но вести от юных борцов за свободу приходили скупые, а то и не приходили вообще. 
А потом началось тихое бурление. Кто-то информированный вдруг узнал, что в трансплантологической клинике одного из местных олигархов, того, что снабдил малолеток автобусами, вдруг рассосалась многолетняя очередь. Количество доноров вдруг зашкалило, и всем хватило необходимых органов. Потом еще кто-то, посещая порнографические сайты, увидел на них до боли знакомые и родные лица (и не только лица) и поведал горожанам о своем открытии. Третьи, не названные источники, выявили у второго городского олигарха подпольный завод, на котором трудились несовершеннолетние рабы, те ли самые, что ушли из города в освободительный поход, – никто не знал, но выводы горожане сделали определенные.  
Нет, митингов в этот раз не было, криков не было, не было ритуальных призывов покарать виновных. В город пришло что-то другое, что-то настоящее, что-то от античной трагедии – великая безысходность. И эта безысходность заставляла людей мыслить.
Через день некто не известный, но безраздельно жестокий и изощренно искусный, отправил к праотцам обоих олигархов. И тогда Крысолов догадался, о какой шабашке говорил ему Мудрец. 
Сам Крысолов вел жизнь размеренную, трезвую, которую, если бы не еженощные любодеяния с вдовой, можно было бы назвать праведной. Политикой он не интересовался, крысами тоже. А что до людских трагедий и несчастий, так их он за свою жизнь повидал изрядно, поэтому руки от страданий не заламывал, ушами себя по щекам не бил, на несовершенство мира не сетовал. Всем слезы вытирать – никаких носовых платков не хватит. 
Спустя неделю Крысолов шел по улице города. Шел просто так, без цели, не соблюдая конкретного направления. В голове роились разнообразные мысли, разных оттенков эмоциональности, и чтобы как-то разложить эти мысли по полочкам, Крысолов вышел пройтись. Горячие ласки любвеобильной вдовушки уже начали ему надоедать. Надоел ему и город, его бессмысленная деловитость, эти нелепые страдания его обитателей. 
Клубился туман. Шаги Крысолова гулкими ударами разносились по пустынной улице и отражались эхом от стен домов. Город опустел, обезлюдил, словно все его обитатели дружно отдали души Богу.
– Это Крысолов! – Услышал Крысолов позади себя негромкий возглас.
Возглас подхватили злые, шепчущие голоса, стали на все лады склонять его имя. Повторять вновь и вновь.
Крысолов обернулся. Позади него стояли люди: мужчины и женщины. Другие люди медленно выходили из темных подворотен, шаркали обувью, окружая его. Они не были похожи на живых людей, больше на популярных нынче зомби, оживших мертвецов. Грязные, серые, неопрятные, они обступили Крысолова. Они протягивали в его сторону руки.
– Верни нам наших детей, – потребовала какая–то женщина.
– Верни нам наших детей, Крысолов, – повторили за ней остальные.
– Я не брал ваших детей, – буркнул Крысолов.
Они его не слышали. Они просили, умоляли, требовали, угрожали. Людей становилось все больше и больше. В их тусклых глазах иногда вспыхивали огоньки ненависти.
– Верни нам детей! – Кричали люди.
– Ты умрешь, Крысолов.
– Убьем Крысолова! – Уже кричал кто-то решительный. – Он увел наших детей.
– Попробуйте! – прошипел Крысолов. Лицо его перекосилось и стало похожим на морду животного.– Кто-нибудь сможет это сделать, убить? И не по-подлому, из-за спины, не озверевшей толпой. А один на один! Выходи, кто решительный.
Но люди молчали, взирая на Крысолова трусливо и озверело.
– Расступитесь, крысы, я ухожу! – Рявкнул Крысолов.
Толпа раздвинулась, образуя узкий коридор. Крысолов двинулся по этому коридору, сопровождаемый злым шепотом и ненавидящими  взглядами.
«Прочь, прочь из этого крысятника, – думал Крысолов. – Пусть грызуны ушли, но их дух, их ядовитые миазмы остались в городе, пропитали его от фундамента до крыш. Здесь можно задохнуться!»
Толпа не преследовала Крысолова. Ненавидящие люди смотрели ему вослед, боясь пошевелиться.
На окраине города Крысолов услышал жалобное блеянье дудочки. Тоненький, неуверенный, но гармоничный напев скользил по воздуху, проникал в уши, пронзал мозг. На просевшей лавочке возле разоренной вандалами детской площадки сидел неопрятный мальчишка лет десяти. Перед мальчиком стояла круглая железная клетка, предназначенная для канареек и попугаев. В клетке столбиком стояла крыса и, не шевелясь, заворожено слушала мальчика.
– Что ты делаешь?– Удивился Крысолов.
– Пытаюсь ее зачаровать, – ответил мальчишка.
– Зачем тебе это?
– Я тренируюсь. 
– Для чего?
– Хочу стать крысоловом.
– Зачем. Зачем тебе быть крысоловом? В этом мире полно более достойных дел и более выгодных профессий.
– Но нет крысолова. Я же не виноват, что прежний крысолов разуверился в себе и жизни. Как это случилось, Крысолов?
– Не знаю. Наверное, я просто устал.
– Ничего страшного, свято место пусто не бывает…
Мальчик снова заиграл на дудочке, и ожившая было крыса снова задеревенела. А крысолов пошел дальше, в ту сторону, где холодными лучами блистал закат….

20 января 2012 г.

Кот и диссидент.
    Рассказ

Кот был исключительно рыжим созданием, рыжим до неприличности, с ярко-оранжевым в крапинку носом, с оранжевыми, бесстыжими глазами и тонким хвостом, окрашенным попеременно в желтые и оранжевые полосы. Роста кот был среднего, не дотягивающего до габаритов матерых котов, но вследствие исключительно изобильного питания и здорового образа жизни его ширина равнялась росту – этакий желто-оранжевый шар с хвостом и бесстыжими глазами. Но мышей этот рыжий-бесстыжий ловил, проворно перекатываясь на манер ртутного шарика. И любил он это дело до беспамятства, до самозабвения.  А еще обожал соседским кошкам под хвосты заглядывать и зажимать в темных углах втайне от соседских котов, сильных и боевитых, способных накрутить его рыжий хвост. И хозяина своего рыжий кот любил: тот кормит регулярно и изобильно, проказы прощает, даже в собственной кровати ночевать разрешает, холодными осенними ночами.
Хозяином рыжего кота был широко известный в узких кругах потомственный интеллигент и диссидент Миша Гобштейн, борец со всеми формами тоталитаризма, несправедливости и дискриминации, за права всех божьих тварей, как мяукающих, так и матерящихся. Он и свой блог в Живом Журнале вел, и в оппозиционных газетах статьи публиковал, и на демонстрации ходил в защиту какого-нибудь узника совести, и даже по морде периодически получал от сотрудников милиции и странных людей в штатском. Короче говоря, имел активную жизненную позицию и вел бурную общественную жизнь.
Избиения и дискриминацию Миша сносил стоически и философски, даже, можно сказать, героически. Привык он к подобным акциям, свыкся с неизбежностью, притерпелся. Еще в нежные школьные годы его лицо, шея, спина и особенно нижнее окончание спины страдали от ног,  кулаков, а то и тяжелых предметов сверстников, одноклассников и ребят помладше. Миша списывал такое насилие на банальную зависть. А просвещенная бабушка, вкрадчивым шепотом объясняла, что их дюже просвещенный род с давних времен страдал за правду. 
Пока Миша учился в школе, он до конца не понимал, за какую правду страдает, а когда вырос и поступил в университет, стал эту правду искать и получать по морде уже осознанно, с чувством глубокого удовлетворения. 
Так и дожил до сорока с копейками лет, битый-пребитый, широко известный в узких кругах, многократно женившийся и разведенный, наплодивший детей по всему евразийскому пространству, но не утративший могучий энтузиазм принести людям долгожданную свободу.

За окошком стоял фиолетовый осенний вечер, нежный и чистый. Молодой месяц заглядывал в незанавешенное окно и по-приятельски подмигивал. Миша сидел за компьютером, теребил мозги, пытаясь создать очередной комментарий для очередного оппозиционного сайта. Для подкрепления мыслительного процесса рядом с клавиатурой стоял стакан с дешевым плодовым вином, вкус и положительный эффект которого Миша успел оценить в бурные студенческие годы. Приятно грея тело, на коленях лежал рыжий кот, мурлыкал, посапывал, навевая покой  и дремоту. 
Работа не клеилась. Может быть, в этом вино было виновато, расстроившее весь трудовой энтузиазм, возможно, кот, но скорее всего – банальная лень. 
«Господа,– взывал Миша, молотя одеревеневшими пальцами по разбитой клавиатуре,– сколько мы будем терпеть происки кровавого тоталитарного режима, лишившего наш народ свободы»…
Выходило банально, глупо, коряво. На простого обывателя такие воззвания не действовали, а представителям его свободолюбивой расы было все равно, лишь бы «продажная власть» постоянно и регулярно клеймилась.
За таким неубедительным клеймением «продажной власти» Миша провел три часа. Вино кончилось, в голове возник доходчивый и приятный шум, но статья дописана не была, «продажная власть» клеймения избежала. Окончательно махнув рукой и согнав с колен разоспавшегося кота, Миша выключил компьютер и пошел жарить яичницу себе на ужин.
– Миша, – провыл за окном протяжный гнусавый голос, мужской или женский – половую принадлежность не разобрать, но нотки требовательности в этом голосе звучали. Миша вздрогнул, уронил на пол яйцо, чертыхнулся. Голос за окном сильно походил на стон замкового приведения – трудно не испугаться.
– Ми-ша!– Послышалось снова.
Ругая нехорошими словами незваных и незапланированных визитеров, Миша Гобштейн отставил в сторону сковороду и пошел к двери. Во дворе стояла чернильная темнота. Надобно сказать, что свою квартиру, доставшуюся в наследство от родителей, Миша оставил своей последней жене, и теперь проживал на недостроенной даче в глухом дачном поселке, в стороне от автомобильных дорог, но в непосредственной близости от дороги железной. От проносящихся поездов стены его недостроенной дачи ходили ходуном и покрывались сетью трещин. Вот и сейчас из фиолетовой темноты вдруг вылетел похожий на змею пассажирский экспресс, ослепив светом и оглушив стуком колес. Миша застыл возле двери, пережидая стихию. Сквозь рев и лязг прорывались какие–то человеческие звуки, обиженные и требовательные, какое-то шевеление наблюдалось на кромке перекошенного забора, но Миша решил подождать, пока не пройдет поезд. 
– Мишка, козел, иди, помогай! – Услышал Михаил хриплый мужской бас, как только прошел поезд, и слух адаптировался к обрушившейся тишине. 
Когда глаза привыкли к ночной темноте, Миша Гобштейн сумел разглядеть маячившие возле забора две человеческие фигуры и одну непонятную фигуру, на заборе висящую. Фигура на заборе покачивалась, хрипло стонала и громко портила воздух.
– Мишка, давай скорей, – прорычал тот же хриплый бас. – Помоги бабу Варвару с забора снять.
– Ч-черт, – ругнулся Миша и поспешил на помощь. – Привет, Дима, здравствуй, Максим. Добрый вечер, Варвара Брониславовна. 
– Хватит расшаркиваться. Помогай.
Старенькая Варвара Брониславовна, бессменный лидер их маленькой, но сплоченной ячейки, бессильно покачивая руками и подрыгивая ногами, половой тряпкой висела на его заборе. Более молодые спутники пытались ее с забора снять, но сетчатый забор был наделен острыми и цапучими крючками, удерживающими почтенную даму за одежду.
Тогда Миша ухватил бессменного лидера за обвисшие руки, кто-то из соратников, кажется, Максим, обладатель могучего баса, вцепился в ноги. Третий помощник, юный Дмитрий, по недомыслию стал толкать Варвару Брониславовну в часть тела, чужим рукам не предназначенную, используемую как главная точка опоры и иногда приземления. 
Совместными усилиями Варвара Брониславовна была отделена от забора и не совсем тактично уронена на землю. Какая-то несущественная часть ее одежды осталась на крючках, но на здоровье зависание и снятие с забора не сказалось.
– Уф! – Прокуренным голосом простонала Варвара Брониславовна. – Ну и забор у тебя колючий, Мишка.
– А зачем же вы через забор полезли? – Спросил удивленно Михаил. – Калитка же есть.
– А фээсбэшники? Они за твоим домом следят. Нужно конспирацию соблюдать. Мы какого-то подозрительного мужика неподалеку видели в странной шапке. Кругами вокруг твоего дома ходил. 
– В странной шапке? Это сосед Колька. Его жена за пьянку из дома выгнала. Теперь он на даче живет, а вечерами собутыльников ищет.
– Может быть, может быть…,– разочарованно пробормотала Варвара Брониславовна. – А пара малолеток, что на первой от поворота даче живут? Они на нас с подозрением смотрели – следят.
– Это наркоши. Они на той даче наркоту варят, а вас, должно быть,  за ментов приняли.
– Нельзя быть таким беспечным, – назидательно проворчала Варвара Брониславовна.– Фээсбэшник может таиться под любой маской. Уж я-то знаю.
Варвара Брониславовна действительно знала. Половину своей  сознательной жизни провела в известном заведении за желтыми стенами и железными решетками, где представители карательной психиатрии ставили над ней изощренные опыты, дабы сломить стремление к свободе. 
– Знаешь, до чего современные технологии сейчас доходят? Прослушивающие устройства даже в голову кошке вживить могут. Ходит такая кошка по дому, разговоры записывает и в Комитет передает.
Миша вспомнил своего любимого рыжего кота и вздрогнул – трудно было представить  любимца, доносчиком, сексотом и стукачом. 
– Пойдемте в дом, поговорить надо, – сказала Варвара Брониславовна, не заметив Мишиной нервозности. 
Максим и Дима рывком подняли Варвару Брониславовну и поставили на ноги. Потом все вместе они вошли в Мишин домик.
За время отсутствия хозяина рыжий кот успел вдоволь порезвиться. Сбросил на пол, разбил приготовленные для яичницы яйца – половину слизал, половину растащил по полу, неэстетичной лужей, надкусил батон, набросав на столе огромное количество крошек, опрокинул кувшин с молоком, а потом, поместившись на столе между надкушенным батоном и опрокинутым кувшином, принялся вылизывать свой зад. 
Увидев картину разрушений, Миша Гобштейн рассвирепел. Будь он один, без свидетелей, кот подвергся бы жестокому избиению, как подвергались избиению невинные младенцы Вифлеема, но в присутствие соратников спасло кота от насилия. Миша издавна славился в своих узких кругах любовью к животным, и старательно эту любовь демонстрировал. Наказывать кота прилюдно он не решился.
– Уйди, кот. – Бесцветно потребовал Миша.
Кот глянул на него наглым, невинным взором, лениво спрыгнул со стола и тут же заперся на телевизор, где неприлично раскорячившись, продолжил облизывание.
– Выгони кота,– потребовала Варвара Брониславовна. – Может, у него под хвостом микрофон спрятан.
Миша не поверил, но снял кота с телевизора, на всякий случай заглянул под хвост и выбросил за дверь.
– Завтра пикетирование, – без обиняков объявила Варвара Брониславовна, не садясь не предложенный стул. – Ты идешь?
– Что пикетируем? – Осторожно спросил Миша.
– Памятник Ленину. Пора свергнуть с пьедестала этот символ кровавого тоталитаризма. 
В соседнем с дачным поселком городке из всех памятников тоталитаризма осталась одна обветшалая скульптурка юного Ульянова перед детским садиком. Раза три в год местная демократическая общественность устраивала перед памятником пикеты с требованием снести изваяние, перекрывая улицу и подъезды к садику. Возмущенные пикетом родители детишек устраивали ответный пикет, а потом дружно и целеустремленно принимались демократов бить. Чуть позже к избиению демократов подключилась милиция. Такое единство народа и власти Варвара Брониславовна объясняла тоталитарной пропагандой и дикостью русского населения.
– Не закончил Петр Первый свои реформы. – Говаривала она, когда на нее нисходило настроение порассуждать. – Струсил. Нужно было половину населения перевести.… Даже больше. Тогда, может быть, толк бы и вышел. На латиницу вместо кириллицы перейти, а там, глядишь, мы бы как Англия или Германия стали. Цивилизованными, чистыми, не дикими. А так, Рашке никогда в когорту цивилизованных народов не войти. Ничего, скоро выдохнет подчистую, со всеми коррупционерами,  тоталитаристами и вонючим быдлом.
Питала Варвара Брониславовна такую надежду. Эта надежда согревала ее в часы печали, в дни злоключений и заключений, в минуты тягостных раздумий и не менее тягостных сомнений в правильности выбранного жизненного пути. Эта надежда стала ее путеводной звездой, ведущей по жизни. Прочие ее товарищи, узники совести, предали идеалы, продались преступной власти, но она – стойкая женщина – продолжала сражаться за свободу и права человека. 
– Ну, так что, Миша, готов к пикету? – Строго вопросила Варвара Брониславовна. 
– Готов,– тускло ответил Миша и понурил голову.
– Ну и ладненько. Завтра к десяти утра подтягивайся, и транспарант не забудь.  Пора уходить. Расходимся по одному. 
– Варвара Брониславовна, вы опять через ограду полезете? – Напряженно спросил Максим.
– А как же.
– Опять зависнете. Без нашей помощи вы не справитесь.
– Расходимся по одному,– веско повторила Варвара Брониславовна, открывая входную дверь. – Не провожай меня, Миша. Вы – после меня.– Последнее относилось к Максиму и Дмитрию.
И канула в темноте. Максим и Дмитрий не стали дожидаться, пока их лидер скроется, и выбежали следом.
Михаил остался. Тупо посмотрел на разорение, оставленное рыжим котом, чертыхнулся и пошел за веником и тряпкой – ликвидировать погром. Под окном опять гремело железо, трещала разрываемая ткань, раздавались стоны, всхлипы и забористые русские матюги. Эта соблюдающая конспирация Варвара Брониславовна снова зависла на сетчатом заборе, а соратники снова принялись ее с забора снимать. Михаил на помощь не поспешил.
Прошел час, потом другой, третий. Ночь окончательно вступила в свои права. В маленьком жилище Михаила Гобштейна воцарили покой и тишина. Тускло мерцал торшер. Жужжали старые кварцевые часы на стене. Урчал холодильник. За окном иногда с грохотом проносились железнодорожные составы, да гомонила Варвара Брониславовна, все еще висевшая на сетчатом заборе. Миша Гобштейн лежал на кровати: не спал, вяло размышлял о жизни, о несостоявшихся любовных романах, о романах состоявшихся, потерявших весь романтизм и быстро скончавшихся. На животе бесцеремонно спал рыжий кот, сопел как насос, подергивал во сне мягкими лапами, видимо тоже вспоминая свои кошачьи романы.  
Беспокойные грезы уносили Мишу и его рыжего кота все дальше и дальше. Коту было легче. Что ему вспоминать: кошки – мышки, да коты членовредители. А у Михаила за его сорокалетнюю жизнь накопился запас воспоминаний. И этой ночью он решил их собрать, систематизировать, оценить. 
Женщины (!), целый строй подруг, тихих и громких, щедрых и жадных, красивых и не очень. Все они когда-то дарили ему ласку, любовь, обиды, забирая взамен движимое и недвижимое имущество, детей, сердце. После них остались только воспоминания, алименты и стойкий комплекс неполноценности. Лежа на кровати, Миша вспоминал своих прежних подруг, а потом как настоящий палач их всех разом уничтожил, мысленно, но жестоко. Вычеркнул из памяти и перевернулся на бок, потревожив кота. 
Задремал. Вместо женщин вспомнились вдруг боевые товарищи и правозащитные акции, в которых  они вместе принимали участие. Акций было много, товарищей мало, а друзей не было вообще. Друзья не приняли его устремлений и ушли с подругами. Остался кот.
Потом Миша вдруг очутился в своем детстве, ярком, солнечном, пионерском. Несмотря на регулярные поколачивания, получаемые от старших и младших товарищей, детство было счастливым. Было мороженое по пятнадцать копеек, и походы в кино на утренние детские сеансы за пять копеек. Были выезды к морю вместе с родителями. И поездки в деревню к бабушке. Были странствующие чехословацкие луна-парки, два раза в год приезжавшие в его город. Пионерские лагеря….
 	Миша вдруг вспомнил, что уже много лет он не был на море, не сидел на берегу лесного озера с удочкой, не ел шашлык с друзьями. Как пахнет кресло в темном зале кинотеатра, он уже давно забыл. И на концертах классической музыки он не был лет десять. 
«Жизнь, отданная борьбе за свободу, важнее охоты за благами, – прорвался сквозь воспоминания хриплый голос Варвары Брониславовны. – Блаженны, ищущие правду»…
– Ну и кретин!– Вдруг сказал лежащий под боком рыжий кот. – Нашел, на что жизнь тратить. Бороться только за кошек или мышек можно. А свобода – понятие эфемерное…
Кажется, это был только сон...

Утро у Михаила как-то сразу не задалось. Он проспал, а когда будильник на мобильном телефоне выдал пошленькую пробуждающую мелодию, прозвучавшую, словно гром небесный, Михаил вскочил, скинул с кровати кота, споткнулся о табурет, чуть не упал. Бросился к столу выключать телефон, уронил телефон на пол, наступил на него, услышав отчетливый хруст. Нет, телефон продолжал играть, но на панели появилась извилистая трещина.
Пострадал этим утром и кот. Миша наступил ему на хвост, когда возвращался от стола к кровати.
– Черт бы побрал эти ваши пикеты! – Прокричал Михаил.
Рыжий кот был того же мнения и тоже ругался на своем кошачьем языке – стоял посредине комнаты в напряженной позе и размахивал своим полосатым хвостом.
– Не матерись,– прикрикнул на него Михаил. – Пойди лучше мышей полови. 
Кот, видимо, понял и убежал во двор.
Потом Михаил готовил себе завтрак, убирал в комнате, перематывал треснувший телефон скотчем. Выполняя эти рутинные утренние процедуры, он напрягал свой мозг аутотренингом, заставляя себя поверить, что на пикет ему идти хочется, что борьба за права человека, против тоталитаризма, фашизма, коммунизма и идиотизма стоит всех его страданий, и приятна на ощупь. Но аутотренинг не помог, любовью к борьбе Михаил не воспылал, зато ненависть прибавилась. 
И все-таки на пикет перед памятником Володе Ульянову Миша Гобштейн сегодня не попал. Его рыжий кот ему в этом поспособствовал. В другое бы время Миша поблагодарил бы своего кота, наградил его огромной банкой «Вискаса», и даже валерианки накапал в пластмассовую миску – пусть животина порадуется, но способ, к которому прибег кот, был крайне радикальным и неприятным.
С наступлением осени тысячи мышей, истреблявших урожай в фермерских угодьях и на полях новоявленных помещиков, выстроившись в каре и фаланги, дружно направились к дачным участкам. Мыши оккупировали дачи, сараи, гаражи и подвалы, обосновались под полом и на чердаках, свили гнезда в старых автомобилях и телевизорах. Мыши были повсюду: наглые, глупые, сексуально озабоченные; плодились, размножались, изводили на гнезда газеты, журналы, денежные заначки. Эти мыши сводили с ума рыжего кота, заставляли пылать от охотничьего азарта, заставляли совершать глупости.
Этим утром рыжий кот, убежав из дома, как обычно приступил к мышиной охоте. Устроился возле деревянного сарайчика, возведенного на границе с соседским участком, и принял охотничью стойку. Лежит себе, зыркает по  сторонам, нервно машет полосатым хвостом. Его хозяин суетливо носится по дому и двору, роняет посуду, собирает одежду, готовясь к предстоящему пикету, а здесь не до суеты – мышиная охота суеты не приемлет. И вот какая-то жирная, зажравшаяся мышь, презирая опасности, выбралась из сарая: на мир посмотреть и себя показать. Уселась перед сараем, почесала за ухом, потрясла хвостиком, посмотрела вокруг: красота, мир прекрасен, жизнь прекрасна, каждый друг другу товарищ и брат, полная свобода и единение интересов. Оглянулась назад и вдруг увидела жадные и азартные глаза рыжего кота.
Мышь пустилась наутек, кот побежал следом. Верткий грызун стал выписывать замысловатые траектории, дабы спастись. А проворный кот извивался змеей, подпрыгивал, делал многооборотные сальто, какие-то другие фигуры, не поддающиеся описание и воспроизведению. Потом мышь не нашла ничего лучшего, как прошмыгнуть в приоткрытую дверь дворового нужника и нырнуть вниз, в зловонные недра. Азартный кот нырнул следом…
Проблема заключалась даже не в том, что кот нырнул в сортир. Беда в том, что кот вынырнул. Выбралась на сушу, съел мышь, а потом, как был, пошел в дом, прошелся по столу, по клавиатуре компьютера, по приготовленной к пикету одежде и, счастливый, сытый, самодовольный, заперся на кровать. 
– Гад, гад, гад!!! – Заорал Михаил Гобштейн, диссидент, демократ, либерал и правозащитник, любимец домашних животных, женщин и детей, когда узрел на кровати своего рыжего любимца, и когда его обоняние определило источник чудовищного зловония. – Убью!
Кот посмотрел невинным взором на беснующегося хозяина: мол, чего ты? Чего орешь благим матом, материшься чище дворника? Что такого в прекрасном подлунном мире произошло?
Миша схватил за шкирку рыжего кота, вынес во двор и безжалостно подставил под струю холодной водопроводной воды. Кот орал, вертелся, вырывался. Миша орал, вертел кота, матюкался. Потом кот вырвался и убежал, а Миша, распахнув настежь двери и окна своего жилища, приступил к уборке последствий кошачьего преступления. Одежду и постельное белье Миша безжалостно выбросил. Выбросил он и клавиатуру компьютера. После этого он развел в ведре все, какие были в доме, моющие и дезинфицирующие средства, включая жидкость для травли блох,  и стал мыть полы, стол, посуду, матрас.
Уборка продолжалась до полудня. За это время рыжий кот пару раз пытался вернуться в дом, но дважды был пойман и выкупан в растворе хлорного отбеливателя. Такое оскорбительное обхождение рыжий-бесстыжий перенес плохо, обиделся, надулся, залез на крышу дачи и улегся на коньке, презирая своего хозяина, его свободолюбивых друзей и весь мир.
Полдень. Радиоприемник в соседской даче играл какую-то глупую песенку, про любовь, секс и прочие радости жизни. Чирикали воробьи. Гулко ворковали горлицы на ветвях высохшего дерева. День выдался не по-осеннему теплым и светлым. Миша Гобштейн, уставший, измотанный и мокрый уныло сидел на ступеньках крыльца своего дачного домика, тяжело дышал, приходя в себя после авральной уборки.
– Да, нефига себе, пикет! – Сказал он вслух. – Обеспечил ты меня, рыжий-бесстыжий, приключениями. Хм…,– Усмехнулся Миша. – Надо же такое учудить. До такой радикальной акции даже Варвара Брониславовна додуматься бы не смогла.
– Эй, сосед,– вкрадчиво позвали Михаила с улицы.– Подойди сюда.
Миша встал, подошел к забору. Перед калиткой стоял сосед Колька, тот самый, кого жена из дома выгнала, в странной шапке, похожей на головные уборы индейцев кечуа, пьяный-препьяный.
– Чего?– Спросил соседа Михаил.
– Миша? – Спросил в ответ сосед.
– Ну да, – ответил Михаил.
– Гобштейн?
– Да.
– Либерал?
– Есть такое.
– Правозащитник? Демократ?
– Да, а что?
– Еврей?
– В принципе да.
– Получай! – И заехал тяжелым кулаком прямо в челюсть. Михаил, разбросав руки, упал навзничь. 
Когда Миша пришел в себя, соседа в поле зрения уже не было. Имелся рыжий кот, пристроившийся неподалеку, по-йоговски раскорячившийся и вылизывающий свой драгоценный зад. На хозяина рыжий кот не смотрел. 
– Интересно, за что это он меня? – Вслух спросил Михаил, вытирая с лица кровь.– За то, что я еврей? Или за то, что я демократ? А может папашина фамилия не понравилась? Да мне она самому не нравится. Скорее всего, именем не угодил. У него, наверное, зуб на всех Михаилов имеется.
Кот продолжал гигиеническую процедуру, демонстративно не замечая хозяина, но уши в его сторону повернул – внимательно слушал.
– А ты все свой зад полируешь…. Эх правильно говорят: когда коту делать нечего, он... Интересно, кто из нас больший дурак?
Кот перестал вылизываться и хитро взглянул на хозяина.
– Хочешь сказать: я? Что ж, может быть.
Радио неподалеку заиграла старенький хит давно не существующей группы «Ноль»:
Человек и кошка
Плачут у окошка.
Серый дождик каплет прямо на стекло
К человеку с кошкой
Едет неотложка
Человеку бедному мозг больной свело…

– Пойдем, рыжий, – сказал Михаил, – я тебя «Вискасом» угощу. Доктор едет, едет сквозь снежную равнину. Порошок целебный людям он везет. Пошли, кот…

15 января 2010 г.